Подходит мальчик и просит хлеба, я ему дал его, а он завернул хлеб в нечистую тряпку и ушёл в подвал. Я понял, что он попрошайничал не для себя, а для людей, обитающих в подвале, которым хлеб нужен был пожрать после выпивки. Я был бы доволен, если бы этому мальчику что- то бы досталось от куска хлеба. Но вряд ли это так. Плохо. Откуда мне было знать, что он просил хлеба для дядей из подвала. А разве эти дяди не могли выйти из подвала и достать себе кусок хлеба на закуску, ведь они нашли время и средства на приобретение спиртного. Самое страшное то, что мальчик запомнит это навсегда и может стать таким же "дядей из подвала." Моя ошибка была в том, что я не принудил мальчика скушать хлеб тут на месте, а в том, что он голоден, я не сомневался.
Приходит мать с мальчиком и просит подать им что-нибудь. В нашем распоряжении есть хлебные сухари, картофель, морковь. Я собираю, что есть в доме, что могу и подаю им. Ребёнок немедленно берёт морковку и отправляет её себе в рот. Я сказал, что она не полностью очищена, не вымыта и кушать её пока нельзя. Мальчик постеснялся, а мать пообещала ему, что дома они почистят всё и покушают. Тут не надо воображений и фантазий, чтобы понять, что люди голодны.
И это после того, как безответственные и бессовестные правители наобещали горы всякого изобилия, безоблачного счастья на все последующие века.
Мужчина, возрастом лет сорока подходит ко мне в магазине и слёзно просит и умоляет дать ему немного денег, так как ему нужно купить хотя бы немного хлеба, а денег нет ни копейки, "финансы поют романсы". У меня в кармане их тоже нет, потому что уже израсходовал при покупке товара, а лишних средств жена Нина мне не выдала. Но поскольку он нуждается в хлебе (как я, недалёкий подумал), я решил дать ему хоть немного хлеба и с такой целью достал из своей сумы булку и попросил продавщицу разрезать её пополам, что она и сделала. Половину булки хлеба я дал мужчине и он ушёл. Через очень короткое время встречаю этого мужчину, но уже без куска хлеба. Мне показалось невероятным то, что как он успел сожрать и проглотить этот кусок хлеба за минутное время? Оказалось, что он сходил в соседний магазин, там обменял хлеб на деньги и остался доволен.
Мужчина возрастом лет пятидесяти подходит ко мне и говорит, что он сильно нуждается в средствах, хотя бы в пяти рублях и начинает вести длинный, ничего не значащий разговор, в котором он рассказывает о незнакомой мне работе, которую он выполнял и продолжает выполнять. У меня нет ни времени, ни желания выслушивать его длинные тирады и хочется как- то побыстрее отвязаться от него. Достаю десятирублёвую бумажку, подаю её ему, поворачиваюсь и ухожу.
Мужчина, возрастом лет шестидесяти, не совсем бедно одетый, подходит к мусорной сборке, туда, куда я принёс свои отходы и хочу их выбросить в мусорный ящик, и спрашивает: "А хлеб есть?" Что за дикий, вздорный вопрос? Не понимаю его и говорю то, что я хлеб на мусорную сборку не ношу и не выбрасываю.
Мужчина неопределённого возраста подходит ко мне и просит дать ему пять рублей. Я вытаскиваю горсть монет, выбираю пятирублёвую монету и подаю её ему. Он смотрит на мою ладонь, на которой находятся ещё достаточно монет и просит ещё дать ему пять рублей. На это ему отвечаю: "Ты просил только пять рублей, и я тебе дал их, так что же ещё от меня надо?" Повернулся и ушёл прочь от него. Он понял, что совершил ошибку, и что надо было просить сразу десять рублей.
В нашем подъезде жил одинокий человек - Мочалов В. Он был пенсионер и жил на малые средства - получал очень мизерную пенсию, которой ему никогда не хватало. Тем не менее, когда он её получал, то в первую очередь приобретал достаточно спиртного пития. И в это время у него появлялись друзья, приходили к нему, и они за питейным столом шумно и весело проводили время, за которое большая часть пенсии уходила в никуда. Как и на какие средства он проживал, мы не знали, так как многие с ним не общались, а из своей квартиры он выходил всё реже и реже, а потом перестал выходить. Жизнь у него шла по принципу: "Мри душа неделю, царствуй день". При получении очередной пенсии он купил спиртного себе и сразу хорошо хлебнул, не захода к себе в квартиру. Оставшуюся часть пенсии потерял, якобы хотел положить их к себе в карман, но промахнулся, и деньги провалились мимо. Он вернулся на место предполагаемой пропажи своих кровных, думал найти, но они исчезли. Он, ревущий навзрыд, взрослый мужик, проклиная всё и вся на белом свете, пришёл ко мне и попросил денег, которые я ему дал, потом он купил ещё спиртного и продолжил питие в одиночку. Он заходил ко мне тогда, когда у него была нужда, когда кончалась пенсия и просил меня помочь. Я давал ему деньги взаймы до следующей пенсии, а он аккуратно возвращал их. Кроме того ему я давал хлебные сухари, которые у меня всегда были в достаточном количестве, так как я начинающий маломальски черстветь хлеб разрезал, сушил и делал сухари, которые хранились (и хранятся) долгое время.
Поскольку он получал мизерную пенсию, то он пытался исправить своё бедственное положение и как-то воздействовать на власти и ходил туда со своими просьбами, но власти не могли ничем ему помочь. Возраст его был пенсионный, но у него не хватало рабочего стажа для получения нормального размера пенсии. В своё время он отбывал наказание в исправительном трудовом лагере за преступление. А время отбытия наказания в рабочий стаж не входило. В последнее время он не мог много двигаться, и преодолевать пятиэтажную лестницу. К нему приходила женщина из социальной защиты, брала у него часть пенсии, и закупала продукты ему для проживания. Умер он неожиданно. Я, как ниже живущий сосед, перестал чувствовать его присутствие и поделился об этом с соседями. Мне сказали, что он скончался, а обнаружила это женщина, которая покупала ему продукты, и при очередном посещении он не открыл ей дверь. Приехали компетентные органы, взломали дверь, и обнаружили его неподвижным в туалете.
г. Качканар. 1999 - 2012г.г.
185 . БОМЖИ.
Мы закончили обучение в школе Ф.З.О. и пошли строить нужные людям и обществу объекты. Питались мы в столовой, расположенной в районном центре в селе Лойно. Во время наших обедов, как правило, в каждый день появлялся хмырь и собирал остатки обедов-объедков со столов и охотно, без всякой брезгливости пожирал их, утоляя свой голод. Мы с удивлением и с презрением смотрели на него, подбирающего объедки. Он был молод, и как нам казалось, силён и здоров.
Почему он не работал и не зарабатывал себе на жизнь, как все нормальные люди? Мы его не понимали, так как выросли в деревне, где все от мала до велика работали, занимались полезными делами в меру своих сил и способностей и что-то себе зарабатывали. А в описываемое здесь время недостатки в продовольствии и в питании стали уходить и можно было что-то заработать и как-то существовать и даже жить. Мы уехали в другие края и постарались забыть об этом неработающем человеке. А нужно ли забывать об этом?
И вот мы, молодые работники поселились в посёлке сплавщиков Перерве и стали работать на плотбище в старице реки Камы, где готовились сплоточные единицы и матки для плотов. Обедать мы ходили в столовую, расположенную в ближнем посёлке Камском, в котором жили лесозаготовители. Bo-время работы столовой там постоянно обитался человек не особенно приятной наружности в грязной, никогда не видавшей мыла и нестиранной одежде. Он нигде не работал, хотя работы там, в лесопромышленом хозяйстве было много, хоть отбавляй и больше, чем достаточно. В те времена было и такое, что на работу брали, не спрашивая документов, записывали данные по его личному сообщению и принимали на работу, и если человек действительно работал какое-то время, то это подтверждалось членами бригады и ему начисляли и давали зарплату за проработанное время, на которую можно было жить. Во время нашего обеда этот бомж прятался от нас за установленную у стены голландскую печь или за колонны, расположенные посреди зала, так как мы, не стесняясь, бросали в него остатки обеда, а именно кости, куски черствого хлеба, недоеденную кашу. Надо сказать, что в то время тупое или не тупое правительство решило нарезанный на куски хлеб ставить заранее на столы перед обедом. Но обед мог продолжаться долгое время, за которое ломти хлеба высыхали и становились черствыми, твёрдыми и становились не всем по зубам. Человек этот, как нам казалось, был здоровый, челоможный и мог бы выполнять какую-либо работу или заниматься какими-либо полезными делами. А поскольку он не занимался ничем, то вызывал у нас негативные отношения, взгляды, брезгливость и мы его ненавидели как не работника, сторожившего остатки пищи, брошенные нами в него и оставшиеся на столах, которые он потреблял, не брезгуя ничем. Может ему нравилась такая жизнь, так как работать он, видимо, не привык и не хотел. А мы его никак не понимали, а он, казалось, не обижался на нас, не злобствовал и не обращал внимания на все наши проделки с ним. Ночевать и дневать он ходил в обицежитие-деревянный одноэтажный барак, где устраивался на кухне или в коридоре или в тёплой прачечной комнате, иногда в антисанитарных условиях, и его не прогоняли работавшие сердобольные женщины, которых мы называли техничками. Куда он ушёл или уехал, подевался или исчез впоследствии, мы не знали, да и не пытались узнавать это, ибо зачем нам нужно было знать о судьбе не работавшего человека, как тогда говорили, тунеядца.