Я вышел из воды на берег, разложил костёр и обсушился. Топор, нож и спички я всегда предусмотрительно имел при себе, едущий или идущий в дальнюю дорогу с ранних пор, как только начал работать и заниматься нужными делами. Затем нарубил еловых веток, сделал из них постель на земле, улёгся и заснул до утра. С рассветом караван подошёл к месту, где был завал из брёвен, воочию констатировали отсутствие такового и пошли искать мою спящую персону. Я проснулся от их тревожных криков, оделся, затушил остатки костра, и на лодке догнал ушедший караван.
Мы идём дальше вниз по реке, стаскиваем оставшиеся брёвна, выносим их из лугов и отмелей и выталкиваем их на фарватер реки. Иногда застрявшие и оставшиеся лесины имеют большой - до 1,5 и более кубометров объём и вес до одной тонны. Тяжёлые штуки. Собираемся большой толпой и с большим усилием тащим и стаскиваем такие брёвна. Такую тяжёлую и иногда непосильную работу можно было облегчить и ускорить с помощью деревянных катков, которые можно изготовить быстро и иметь их при себе в качестве подсобных приспособлений. Но такими делами никто не занимался да и не считали нужным это делать. А работать приходилось иногда с помощью исходящего пара и газов из тела человека.
В реке много топляков, у которых резкая конусность. При заготовке леса их выпиливали из вершинных частей деревьев, и предназначены они были для крепления рудничных забоев. Они так и назывались - рудничная стойка. Резкая их конусность - до 24 сантиметров в нижнем отрубе и 6 сантиметров в верхнем отрубе, древесина тут полностью заболонная и которая напитывалась полностью водой, а потому этот тонкий конец тонул и топляки медленно ползли по реке. Мы их оставляли, и их могли использовать местные жители для ремонта и содержания своих хозяйств или на дрова. Хотя это считалось мелким хищением и нарушением действовавших в то время законов. Это был практически погибающий материал, но его запрещали брать даже за оплату. Как собака на сене: "Сама не ем и тебе не дам".
89.оплошность.
Я работаю заведующим хозяйством сплавного участка в посёлке Перерва, расположенного на высоком берегу реки Камы. Живу в общежитии - бараке вместе с рабочими - сплавщиками, плотниками, разнорабочими. У меня нет пока своего жилья, и ни кола, ни двора. На судьбу жаловаться не приходится, так как вижу, что все жители посёлка живут не в изысканных хоромах, а в допотопных бараках и в казённых стандартных домах, которыё надо постоянно проверять, следить за их техническим состоянием, ремонтировать, то есть поддерживать в нормальном рабочем состоянием их. В рабочие дни я занимался делами участка, такими как подготовка всех средств для проведения основных работ - лесозаготовки и сплава леса по реке. Все работы надо было оформлять документально, а именно выдавать наряд-задания на выполнение хозяйственных работ и результаты выполнения их, оформлять документы о движении материальных ценностей и их приёма и расходования, а также документы о содержании в рабочем состояниии ремонте инструмента, припособлений, такелажа и транспортных средств - телег, саней, дровен, волокуш, лодок, завозней и документы о содержании лошадей в добром здравии и их использовании на работе. Я отражал все такие работы в документах письменно и занимался этими делами в конторе сплавучастка, но не всегда успевал оформлять все выполненные дела в течение рабочего дня, и дорабатывал документы в бараке, в вечернее время, иногда допоздна в бараке, где у меня был рабочий стол и достаточное освещение. Некоторое неудобство представляли возвращавшиеся в барак с основной работы люди, когда происходили возня, толчея, громкие разговоры, а то и ссоры.
Нашлись в посёлке "добрые люди" Волокитины - мать и сын и подошли ко мне и с удивлением вопросили меня о том, что как это завхоз - руководитель может жить в бараке вместе с рабочими. "Что же ты тут живёшь в барачном общежитии. И ведь тут неудобно и даже нельзя работать с документацией и как это можно?! Они проживали в казённом стандартном деревянном доме и было вроде бы достаточно места в комнате, и они предложили мне переехать к ним на постой жить, хотя рабочий стол для моей работы оказалось поставить некуда, а только достаточно было для установки металлической узкой койки. Я согласился и со своей дурацкой башкой поселился у них в комнате. Койку и постельную принадлежность взял у себя на складе и установил их у окна. Но не знал действительной причины приглашения меня жить к ним. Мне думалось, что нет никакй подоплёки в этом и все действия хозяев искренни.
Утром я уходил на работу рано заниматься делами, которых было невпроворот - достаточно много, а вечером поздно возвращался и в комнате проводил только ночное время, когда надо было отдыхать. Обрабатывать документы в таких стеснённых условиях было невозможно. А в бараке было свободней, и какие-то работы с документами можно было проводить.
Хозяева получили зарплату и почему-то полученные деньги демонстративно положили открыто на подоконник окна, у которого установлена моя койка. Почему нельзя положить деньги в ящик стола или комода или в другое закрытое место, а именно рядом с моей головой? Может это провокация для того, чтобы поймать меня на недозволенном деле, проверить на" вшивость", а потом использовать меня как завхоза в своих личных корыстных целях. Удивительно, что, как и чем они думали, что я могу пойти на такую дешёвую и мелкую провокацию. Деньги они брали на нужды, не стесняясь моего присутствия поочерёдно и безалаберно по одной купюре образца 1947 года достоинством 25 рублей. Во время таких изъятий они ошиблись, и оказалось, что одной купюры недостаёт. Пошли злые и неприятные взоры и пинки по моей койке, которые явно показывали то, что вина за отсутствующую купюру ложится на меня. Я встал, чётко и громко сказал, что я не брал их денег, оделся, резко хлопнул дверью и ушёл в барак. Я продолжал работать и дальше в качестве завхоза, а разговоров о происшедшем случае никто не вёл. Хозяева очевидно думали, что я клюну на их дешёвую приманку. Сами они низкие люди и думали, что я такого же пошиба, как и они, то есть меряли на свой аршин. Они поняли свою бестактность и тихо молчали. Что они хотели со мной сделать, неведомо, но какая-то неясная гадкая цель у них была. Иначе чем объяснить то, что они пригласили пожить у них, а потом рядом с моей головой положить открыто пачку денег? Нормальные люди делать так не будут.
Пос. Перерва. Кировской области. 1958 г.
90. ЮЖНЫЙ САХАЛИН. КИРПИЧНЫЙ ЗАВОД.
Кирпичный завод зашился и не выполнял плана по производству своей продукции - кирпичей. Нам выдано задание помочь этому заводу выполнить план по производству кирпичей. Мы получили сухой паёк, посуду, сели в автомобиль приехали на место и поселились в общежитии. Утром следующего дня пришли на место работы и ознакомились с процессом производства и технологией изготовления кирпичей, начиная с заготовки глины, песка в карьерах, транспортировки их в глиномяльню, где эти материалы смешиваются с водой, перемешиваются и превращаются в однородную вязкую густую массу. Затем эта масса поступает в кирпичеделательный пресс, который через прессовую головку и мундштук выдавливает массу прямоугольного сечения, которая тонкой проволокой разрезается на сырые кирпичи. Наша задача состоит в том, чтобы взять из-под пресса сырые кирпичи погрузить их на платформу, перевезти по рельсовому пути в открытое с боков покрытое крышей сверху помещение, разгрузить их и уложить на стеллажи. Нас в группе шесть человек - впятером мы занимаемся непосредственно работой, а шестой готовит для всех нас завтраки, обеды и ужины и сытно кормит нас. На заводе работали в основном женщины. Они проинструктировали нас по охране труда и безопасности, и как нужно работать и как обращаться с этими сырыми кирпичами, с вагонеткой и как её везти. Вся работа выполнялась вручную. Темп работы задавала машина-пресс. Работа не из лёгких и шевелить руками и ногами нужно быстро, дремать и сачковать некогда. Сменная норма - нужно изготовить, перевезти и уложить на стеллажи для воздушной сушки двадцать четыре тысячи кирпичей общей массой сто тонн. Работающие здесь женщины были опытные, они приноровились к такому тяжёлому труду, они никогда не делали ненужных и лишних движений, и нам казалось, что они не уставали. А мы сначала сильно уставали, но через неделю такой работы мы привыкли и работу стали выполнять, размеренно, без рывков, без лишнего бахвальства и в результате уставать стали меньше. Дневную норму мы всегда выполняли и часто перевыполняли и довольно внушительно - на четверть выше плана. Распорядок дня наш был свободен от строгой воинской дисциплины после рабочего дня мы занимались своими делами, читали литературу, гуляли по лесу, собирали и кушали ягоды, и ложились в кровать, когда хотели. Главная наша забота заключалась в том, чтобы утром не проспать, встать во╛время, позавтракать и не опоздать на работу, потому что без нашей группы стояло всё дело. Удивительно то, что мы были самодисциплинированны без командиров и политических надсмотрщиков. Зарплату нам не давали, но мы чувствовали, что при нашей общей хорошей работе, работающие рядом с нами женщины имели повышений заработок и благодарили нас своим не казённым языком и что мы им очень хорошо помогли. Проработали мы больше месяца, и нас сняли и вызвали в свою часть, где мы были так же нужны для исполнения своих воинских обязанностей.