Моя задача была в том, чтобы составлять планы работ на месяц, неделю с разбивкой по дням и представлять их на утверждение руководству. Надо ежедневно выдавать солдатам конкретные задания, следить за их выполнением и направлять всю работу, в том числе устранять появляющиеся в процессе работы ошибки, делать всё для качественного и количественного выполнения работ. Вечером нужно было составлять рапорты о проведённых работах каждым солдатом и всем отделением за прошедший день и процент выполнения их. Такими документами я отчитывался за сделанные дела, отдавал их по команде помощнику командира взвода, который отдавал их замполиту роты Тимошкову, а тот их от нечего делать читал, находил недочёты, проценты невыполнения норм, прорабатывал нас за недостатки и давал указания, чтобы не допускать невыполнение задания и лучше работать. Эта моя рутинная никому ненужная работа продолжалась до поздней ночи, так как солдат в отделении насчитывалось до 23 работающих. Руководители наши - командир роты майор Гайдаманов и его заместитель старший лейтенант Станюкович - инженеры и занимались организацией строительных и монтажных работ, и наши такие, зачастую липовые отчёты не смотрели и не читали.
Не обходилось без накладок. Мне потребовалось поехать по производственным делам на фузовом автомобиле от места работы до железнодорржной станции - на расстояние до полуторых километров. В пути что-то нехорошее случилось с мотором - он почихал, полыхал и заглох. Как лотом выяснилось, причина была в неплотно закреплённом конце бензопровода к баку с горючим, из которого вытекала струйка бензина. Мы вышли из кабины. Водитель с большой бумажной самокруткой, начинённой махоркой, курил и дымил, как паровозная труба. Он открыл капот автомобиля, чтобы отыскать место неисправности, и устранить её. Бензин вытекал и попадал на двигатель, вспомогательное оборудование и на горячий коллектор. Ото всего оборудовайия исходил резкий залах паров бензина. Я заметил водителю, что с такой тлеющей махорочной самокруткой в зубах лезть вовнутрь под крышку капота нельзя, а нужно отбросить её возможно подальше. Водитель был ко мне недоброжелателен, завидовал тому, что я был одет в новый белый полушубок, да тут ещё сделал ему предупреждение" и он воззрился на меня как на злодея и с ненавистью сказал: "Иди отсюда и не мешай мне работать". Я ушёл и уселся в кабину, а он продолжил работать под капотом с самокруткой в зубах.
Через короткое время раздался хлопок, похожий на небольшой взрыв, и пламя огня охватило капот и водителя. Я выскочил из кабины, но пока не знал, что делать; так как пламя бушевало и подойти близко к нему было опасно. Водитель сам сумел отскочить от горящего автомобиля. Кожа с его рук слезала, свисала, болталась чёрными клочьями и горела. И он не позволял мне приближаться и трогать его. Невероятный его рёв и мой крик услышали рабочие и солдаты, работавшие на строительстве водопровода, и быстро прибежали к нам. Его подхватили под руки и пешком привели в медпункт, находящийся в посёлке. Во всё время пешего пути он беспрестанно выл и кричал от боли, и на чём свет проклинал мою голову. Только за что? Не знаю. В медпункте ему ввели обезболивающее средство - пантопон, и он немного утих. Затем его посадили в проходящий пассажирский поезд и увезли в стационарную больницу. Надо иметь в виду, что это происходило в зимнюю стужу в феврале 1964 года. И хотя все пытались как-то укрыть его голые обгоревшие руки, лишённые кожного покрова, мороз добирался до них, и какие физические процессы происходили с руками в таких условиях, никто не знал. А все знают, что в сильный мороз нужно тщательно укрывать обнажённые части тела тёплой одеждой, хотя и защищённой кожным покровом. Мы его больше не видели.
Отвечал перед властями безопасности за несчастный случай с этим водителем командир роты майор Гайдаманов. А меня с неудовольствием вопрошали, почему я его не оттащил с горящей папиросой заранее, или хотя бы вырвал у него эту папиросу, или схватил бы какой-либо предмет, шлёпнул бы его так, чтобы он отлетел от капота с разливающимся бензином. Мне потом не однажды и очень уверенно говорили опытные водители, что бензин загорелся не от папиросы, но почему-то не говорили об опасности курения или появления огня вблизи горюче- смазочных материалов. Об этом постоянно говорят преподаватели при обучении, руководители на производстве, работники противопожарных служб. Мы почему-то не всегда слушаем и слышим их. Я могу согласиться с тем, что бензин или его пары вспыхнули не от самокрутки, так что же надо оправдывать курение вблизи горюче- смазочных материалов? А бензин вспыхнул, и руки обгорели!
Говорят, что дуракам закон не писан. Этот водитель мог не знать всех законов и правил безопасности. Но он должен знать правила поведения, находясь и работая вблизи открытых легковоспламеняющихся материалов.
Прежде чем посадить его за руль автомобиля, ему обязательно и долго толмили, талдычили и объясняли во время обучения и периодических инструктажей об опасностях, предостерегающих его при нахождении вблизи с таких веществ, да ещё с горящей папиросой. Исходящие пары от всех горюче- смазочных материалов при соприкосновении с кислородом воздуха могут вспыхнуть или взорваться от невысокой температуры или от искры.
Не всегда и всё у нас хорошо, сладко, гладко и морщин не знатко. Бывают недочёты, неурядицы, ошибки, в которых мы сами виновны. В отделении солдат Васильев выпил лишнего спиртного и в нетрезвом виде попал на глаза старшему начальнику и поспорил с ним. Ему влепили несколько дней отсидки на гауптвахте в наказание за неуставное поведение. В посёлке, где мы размещались, не было своей гауптвахты, и мне приказали везти нарушившего устав моего подчинённого на поезде в город Сковородино, там его сдать полковым властям для отбытия наказания. Мы едем в поезде. Мой подопечный товарищ купил спиртное и предложил мне составить ему компанию. Сначала я не согласился с его предложением, но он упрекнул меня в чрезмерном отдалении от рядового солдата, твёрдо пообещал то, что он меня не продаст, что он добросовестно отбудет своё наказание, не будет подводить меня в дальнейшем, и что мне не следует беспокоиться. Я поддался на его разговоры как мягкая глина, и согласился с ним. Но знать бы, где неожиданно упасть, то не забыть бы под бока соломки постлать. Вместо того" чтобы запретить ему нарушать воинский устав, я сам пошёл туда же во время пути мы много говорили о делах, далёких от воинской службы. Он был возрастом старше меня и уже побывал в местах, где исправляли трудом, как тогда говорили.
Мы вышли из вагона и пошли в часть. Дорогой продолжали громко говорить и даже спорить. В пути нас настиг командир полка, едущий в автомобиле в свою часть. Водитель отчаянно сигналил нам, чтобы мы уступили дорогу и сошли со средины дороги, а мы со своими разговорами не обращали на них никакого внимания. Они всё-таки обогнали нас и остановились. Командир полка вышел из кабины и грозно вопросил нас, кто мы и куда направляемся. Мне пришлось вытянуться в струнку и объяснить всё то, что есть. Врать и придумывать ничего не надо - попал так отвечай, почему не исполняешь воинский устав. Он посадил нас в автомобиль и отправил на гауптвахту. Меня посадили в небольшую комнату - за стеной которой, работала большая печь, и было очень жарко вместо холода. Там я пробыл полсуток. Ко мне подходили местные хозяйственники и предлагали идти заниматься делами, а конкретно руководить солдатами, отбывающими наказания и выполняющими разные работы, которых в любом хозяйстве всегда насчитывается великое множество. Предложение было привлекательным тем, что лучше быть на открытом пространстве, чем сидеть и бездельничать в закрытой комнате. Но в этот же день приехал командир роты Гайдаманов, быстро добился моего вызволения, устроил мне хорошую головомойку, и я сразу уехал к себе заниматься нашими делами, так как в отделении работали свыше двадцати человек, и они оставались без руководителя, которого посадили на гауптвахту. Разумеется я опозорился перед своими товарищами, и вместо воспитания подчинённых мне людей сам оказался недисциплинированным, невоспитанным человеком и подвёл своих командиров. Впоследствии я такими неблаговидными делами старался не заниматься, так чтобы не позориться ни перед кем.