— В это время вы еще верили в то, что все идет правильно?
— Да, конечно. Всего несколько месяцев прошло после путча, еще было очень живо в памяти то, как мы стояли у Белого дома в августе. Я помню свое глубокое изумление от того, сколько людей собралось. И какие у всех были прекрасные лица! И никто не толкался, не огрызался, никто никому не наступал на ноги в этой толпе. Странное чувство восторга и... страха от этой общности. Ведь это не театр, не сцена, это улица, это площадь. Меня тащили на трибуну, а я не хотела отойти от этих людей, я хотела — впервые — быть в толпе, частью ее. Я уже тогда понимала, что это уникальный миг (смеется): «Я была тогда с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был». То есть вот это «вместе». Очень странное чувство для человека моей профессии — быть не одной, не с артистами, а со всеми. Не знаю, насколько это важное событие было для страны. Наверное, для страны было гораздо важнее все, что было потом. Торможение реформ, обнищание населения, распри наверху, отголоски каких-то грязных склок, фарс, в который превратился суд над компартией, после чего все пришло к тому, к чему пришло. Не будем давать этому названия. К тем трем дням в августе 1991 года это не имело никакого отношения.
— В том, «к чему все пришло», вы обвиняете власть? Тех, кто пришел к власти?
— Хотелось бы. Но не получается. Сразу же после августа произошел неотвратимый, необратимый раскол между теми, кто был по эту сторону баррикады. И если бы не это обстоятельство, никакая власть бы не справилась с таким черным делом: уничтожить этот хрупкий, только возникший зародыш гражданского общества. Понимаете... Любая власть любит лесть, любая власть любит, чтобы ее обслуживали. И это сразу же началось, да еще как... Наперебой, перекрикивая друг друга, расталкивая друг друга, желая предугадать и предвосхитить малейшее желание...
— Как получилось, что люди, которые стояли там, так быстро переменились?
— Вот именно люди, которые стояли там, в большинстве своем не имели к этим пляскам вокруг пирога никакого отношения. Восьмой, что ли, подъезд Белого дома охраняли актеры. Руководителем этой команды был Игорь Кваша. Вы когда-нибудь слышали, чтобы Кваша рассказывал о своем участии в защите Белого дома? А по телевизору в последующие дни выступали в основном те, кто заглянул туда на часок или следил за событиями из собственной квартиры. Я даже не очень осуждала поначалу тех своих, кто потянулся в начальственные кабинеты с хвалебными одами и предложениями разнообразных услуг. Времена наступали смутные, экономически нестабильные: все боялись за свои театры, свои издательства, киностудии, музеи, журналы... Такие соблазны, очень понятные... Но потеря энергии, потеря цели, раскол и глобальная подмена произошли именно тогда, в первые месяцы после путча.
— Как скоро вы поняли, что плодами этой революции воспользовались совсем не те, кто ее защищал?
— Ну, это уж, конечно, потом стало ясно, что это вообще-то обычная история и по-другому, наверное, не бывает. Хотя... Мне казалось, что эти три мальчика не могли просто так погибнуть. Вы подумайте, судьба как распорядилась: погибли русский, татарин и еврей. Христианин, мусульманин и иудей. Архитектор, предприниматель и рабочий. Три слоя, три национальности, три вероисповедания. Судьба выбрала так, как не придумает человек. Много лет, проезжая через этот переход, где они погибли, я упрямо гудела. А сейчас перестала. Наверно, когда перестала, вот для меня и кончились 1990-е.
— Чем для вас — в главном — 2000-е отличаются от 1990-х? Какую примету нового времени вы считаете определяющей?