Он остановился на полушаге и обернулся.
— Осторожнее прыгайте, чтобы в море попасть, олухи! — крикнул Йоар, пролетая мимо друзей и прыгая первым.
Надо признать: ему нужна была фора. Не из злого умысла — просто Йоар был самым низким в компании и точно не самым быстрым. Кто-то однажды сказал, что он «ростом с два яблока» — и уж точно не большие. Тем не менее он был самым смелым и сильным из всех: пусть маленькие руки, зато всегда самые большие кулаки. Когда Йоар выходил из комнаты, казалось, будто вышли двадцать человек. Стоило отвернуться — и он уже куда-то умчался: бросился в драку с кем-то вдвое больше себя или прыгнул со скалы, с которой никто другой не решался, с победным криком.
Художник тогда не знал, но именно так он в конце концов и напишет Йоара на картине: контур размытый — как будто ты всё время на грани его потерять. Со временем художник найдёт способ писать смех, делать всё красивым — потому что именно так он хотел помнить те дни в четырнадцать. Потому что красота тоже была.
Во взрослом возрасте художник поймёт, что то лето было насквозь пронизано насилием. Полно похоронами. Когда наступит август, друзья будут уже другими людьми. К тому времени Йоар увидит, как мать получает последние побои от отца, — и решит убить его. Лето началось и закончилось смертью.
Но между ними?
Между ними лето успело стать множеством других вещей. Любовью и дружбой, чудесно громким смехом и великолепно глупыми решениями. Они запускали фейерверки в почтовые ящики, катились в тележках из супермаркетов с самой крутой горки в городе и пытались сушить мокрые носки в тостере — потому что чем ещё заниматься в четырнадцать? Умирать от скуки?
Больше всего то лето успело стать той картиной — и именно так началась история мальчика, который стал художником «К. Жа». Он часто потом пытался думать, что, наверное, так и должно быть: наши подростковые годы должны одновременно быть и ярчайшим светом, и самой тёмной глубиной — потому что именно так мы учимся понимать, где горизонт.
Художник будет помнить четырнадцать лет как постоянную тоску по дому — потому что поймёт во взрослом возрасте: именно это была та пустота в груди. Некоторые из нас рождаются не там, где надо; всё детство — как кораблекрушение на необитаемом острове, боль по несуществующему дому без знания, что такое дом. Именно это такое: друзья детства — люди, застрявшие на одном острове. Если найдёшь хотя бы одного — справишься почти с чем угодно.
Поэтому однажды в июне художник прошептал: «Я могу попробовать нарисовать… море».
— Отлично! — ответил Йоар радостно: он не умел сказать правду — что видел таблетки в рюкзаке художника и порезы на его запястьях.
Йоар не знал, как шепнуть: «Рисуй что хочешь — лишь бы рисовал. Я просто боюсь тебя потерять, если ты не будешь». У художника тоже не было слов — не умел он объяснить Йоару, что его тревога ощущается как утопание. Что ему так страшно, что если он возьмёт друзей за руки — утащит их за собой на дно…
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Двадцать пять лет спустя всемирно известный художник К. Жа стоит в переулке за церковью, сжимая дрожащими пальцами баллончик с краской, и умирает. Для иного вывода понадобилась бы очень богатая фантазия. Умирают все, конечно, каждый человек без исключения, — но очень немногие успевают понять, что умирают. Вот почему художник не хочет, чтобы об этом знали, вот почему он прячется от мира: ведь когда речь идёт о смерти, живые ведут себя довольно безумно. Они не хотят видеть больных, не хотят даже думать о болезнях, а если приходится — вздыхают и говорят что-нибудь вроде: «Это напоминает не воспринимать жизнь как должное!»
Скромность не позволяет, но здоровые люди несколько не в себе, думает художник. Уж наверное, воспринимать жизнь как должное — и есть весь смысл того, что мы здесь делаем. Мы — стая одиноких приматов на камне в космосе, наше дыхание на восемьдесят процентов состоит из азота, на двадцать — из кислорода, и на сто — из тревоги. Единственное, что можно принимать как должное, — это то, что каждый, кого мы знали, встречали и любили, умрёт. Так насколько же безгранично должно быть наше воображение, если мы вообще находим в себе силы вставать по утрам? Невероятно! Воображение — единственное, что мешает нам думать о смерти каждую секунду. А когда мы не думаем? О, вот тогда-то и случаются наши лучшие мгновения — когда мы транжирим свои жизни. Бесцельно плавать и пить газировку и спать допоздна — это акт великолепного бунта. Дурачиться и быть легкомысленным, смеяться над тупыми маленькими шутками и рассказывать тупые маленькие истории. Или писать огромные картины, самые большие из возможных — и пытаться научиться шептать цветом. Искать способ показать другим: вот кем я был, вот мои люди, вот наши пердёжи. Вот наши тела — маленькие, слишком маленькие, потому что в них не помещалась вся наша любовь.