— Выпей воды! Смотри, медсёстры оставили еду! Ешь овощи!
Художник смеётся сквозь кашель и сипит:
— Овощи? Ты правда думаешь, что это что-то изменит сейчас?
Это шутка, но легче не становится: вся грудь Теда дрожит. Художник не видел его таким отчаявшимся двадцать пять лет. Он хочет утешить его, но смысла нет: с тех пор, как они лежали на том пирсе в год, когда им должно было исполниться пятнадцать, Тед смертельно боится, что все, кого он любит, умрут. Рано или поздно жизнь докажет, что он был прав.
— Не грусти, — улыбается художник.
Он думает сказать, что это, собственно, вина самого Теда: если живёшь так здорово, пеняй на себя, если остаёшься последним. Но это не кажется подходящим моментом.
— Не занимайся тем, что я чувствую! — обрывает его Тед.
Это не первый раз, когда он сидит у больничной кровати: художник умирает давно — просто очень медленно. Теперь это происходит безжалостно быстро. Он прекратил принимать лекарства: они больше не помогают. Он решил, что достаточно. Он ни капли не боится — и Теду трудно не злиться на это. «Долгая жизнь», — повторяет художник, но это явно не так. Ведь Тед может прожить до восьмидесяти — целую жизнь лишнюю — без него! Как тут не злиться на себя, когда всё, чего хочется, — кричать: «Ты должен жить. Ради меня».
— На надгробии напиши: «Вход с другой стороны», — шепчет художник, зная, что такие шутки доводят Теда до безумия.
— Помолчи, — бормочет Тед.
— Или: «Здесь лежит человек, который ел овощи и всё равно умер», — предлагает художник.
Он начинает кашлять так, что прибегают медсёстры, думая, что он умирает. Тед устало ворчит:
— Не волнуйтесь, он просто смеётся над собственными шутками. С лёгкими у него всё в порядке, это с мозгом…
Тогда одна из медсестёр тоже смеётся. Она укрывает художника, треплет его по щеке и идёт к двери, но, кажется, меняет решение — потом меняет ещё раз. Осторожно оборачивается и тихо говорит:
— Мой муж любил ваши работы. Однажды мы видели ваши картины в галерее. Я любила то, как он смотрел на них.
— Спасибо, — шепчет художник.
— Это нам следует благодарить вас, — отвечает она.
Она могла бы попросить автограф — это был бы последний автограф художника, она могла бы продать его за большие деньги. Но ей это даже в голову не пришло.
Когда дверь мягко закрывается за ней, художник шепчет Теду:
— Прости, что моя смерть такая скучная. Если бы я мог сделать её чуть эффектнее, цена моих картин выросла бы. Неужели передоз героина — это слишком много просить? Или убийство?
Когда Тед не отвечает — слишком злой, — художник пытается дать ему подушку и намекает, что для второго варианта ещё не поздно. Тед закатывает глаза. Потом кивает на коробку в углу и говорит — таким тоном, словно художник должен устыдиться:
— Ты так и не спросил, сделал ли я то, о чём ты просил. Но ответ — да. Я купил её. Это стоило безумно дорого. Всего, что у тебя было.
Художник благодарно кивает — без тени сожаления.
— Хорошо. Художники должны умирать бедными.
Тед долго смотрит на него строго, потом бормочет:
— Легко говорить. Кремацию оплачивать мне.
Тед так редко шутит, что художник совершенно не ожидает собственного смеха. Когда медсестра прибегает снова, Теду приходится признать: на этот раз смешной был он. Медсестра смотрит подозрительно — как будто не верит. Уходит, оставив дверь чуть приоткрытой.
— Можно мне посмотреть? — шепчет художник, когда они остаются одни.
Тед обречённо кивает, встаёт и осторожно достаёт всемирно известную картину из коробки. На больничной стене висит небольшая рамка со схемой аварийных выходов, — Тед снимает её и вешает вместо неё картину: аварийные выходы отныне излишни. Когда он оборачивается, художник лежит в постели и смотрит на своё полотно — и плачет, плачет, плачет.
Тед нежно берёт его за руку и обещает: «На твоём надгробии я напишу: “Я люблю тебя и верю в тебя”».
— Я тоже тебя люблю и верю в тебя, — улыбается художник, тяжело опуская голову на руку Теда.
Тед смотрит на картину, на себя — на пирсе, рядом с лучшими друзьями в то последнее лето детства. Потом смотрит на подпись в нижнем углу, на черепа, которые художник всегда рисовал рядом со своим именем, и говорит:
— Я видел черепа на стене сегодня. Первый раз за… не знаю… годы?
— Я не знал, как мне их не хватало, — отвечает художник — устало и счастливо, как пятилетний после долгого дня с новым другом.
— Кто была та девушка в переулке? — спрашивает Тед.
Художник возбуждённо улыбается.