Очки становятся ещё кривее. Он встаёт, хватает чемодан и коробку с прахом и начинает бежать. Как будто это поможет — у неё гораздо длиннее ноги. Он спотыкается до самого конца перрона, потом сдаётся.
— ПОЧЕМУ? — кричит Луиза ему вслед.
Не вполне ясно: почему он бежит — или почему он вообще такой раздражительный человек. Тед не отвечает — просто вваливается на чемодан, как мужчина средних лет, серьёзно переоценивший свою физическую форму.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Двадцать пять лет назад Тед и его друзья жили на улице каждый день, всё лето, неразлучно — до захода солнца. Есть особый способ скучать по кому-то — так скучаешь по лучшим своим людям только в четырнадцать лет: когда расходишься у домов и кожа холодеет, когда они отворачиваются.
— Завтра! — всегда кричал кто-нибудь им вслед.
— Завтра! — всегда обещали остальные, прежде чем раствориться в темноте.
По ночам подростки жили в разных реальностях, но на рассвете снова принадлежали друг другу — на перекрёстке между домами. Каждое утро Йоар приходил туда рано и ждал на перекрёстке. Каждое утро Тед уже сидел на траве, ожидая Йоара.
Йоар никогда не понимал, почему Тед это делал. Они никогда не были лучшими друзьями — их единственным общим был художник. Тед почти не говорил; Йоар говорил почти всегда. Тед никогда не злился; Йоар не бывал никем иным. Йоар уходил из дому рано каждое утро — в то же время, когда мать украдкой уходила на работу, до того, как просыпался отец, — с похмелья и опасный. Тед? Он мог бы спать до обеда, если захочет, — никто бы не заметил.
— Почему ты всегда такой чёртов ранний? — спросил Йоар однажды в июне.
Тед только пожал плечами, глядя в траву. Лето только-только началось, Йоар только что нашёл объявление о конкурсе для художника. Картина ещё не была написана. Всё лучшее ещё ждало их впереди. И всё худшее тоже.
— Живи я в твоём доме — спал бы до обеда, — пробормотал Йоар и лёг на траву.
По его дыханию было видно, что он тут же пожалел об этих словах. Дом Теда был тихим по причине, которую Йоар знал. Мир невероятно изобретателен — у него полно способов ломать детей.
— У тебя есть что-нибудь поесть? — спросил поэтому Йоар, чуть мягче.
Тед кивнул и вытащил из рюкзака печенье. Йоар взял — но не ел.
— Хорошо. Он любит такое, — тихо сказал он, потом неловко кашлянул, скрывая слабость в голосе, и быстро сменил тему: — Как думаешь, что в мире самое лучшее изобретение?
Тед снова пожал плечами.
— Знаешь, что сказала моя мама, когда я её спросил? — вдруг ухмыльнулся Йоар: никто не мог так смешить его, как мать. — Карманы, говорит. КАРМАНЫ! Ну и дурочка, да?
Тогда Тед улыбнулся — потому что никто не умел произносить «дурооочка» с таким безграничным обожанием в каждой «о», как Йоар. Ни один мальчик-подросток не защищал свою мать так, как он. Его мама была доброй, но не всегда умной; Йоар был умным, но не всегда добрым. Тем не менее именно сейчас Тед в глубине души с мамой Йоара согласился. Молча, конечно. Но согласился: карманы — это и правда великое изобретение.
— Карманы?! — с обвинительной интонацией повторил Йоар — как будто умел читать мысли. — Не самолёты, не лекарства, не огонь — ничего? Ты с этим согласен? Тогда вы оба тупые! Знаешь, что моя мама сказала про огонь? Что это не изобретение, а открытие — пещерные люди просто его нашли. Это как… что? Знаешь, что я ей ответил? Раз огонь — открытие, то и карманы — открытие! Потому что карманы — как разрез в штанах. Какой-то пещерный человек сунул руку между ягодицами и решил: «Эй! Тут можно хранить ключи! Давайте сделаем такое в одежде!»
Тед засмеялся: Йоар умел и подраться, и поиграть в футбол, но лучше всего умел быть смешным. Все лучшие его идеи рождались из чувства юмора. Единственное, в чём он не очень хорошо разбирался, — как быть одному. Потому что он ненавидел тишину: именно в тишину приходили его худшие идеи. Поэтому Тед каждое утро делал так, чтобы успеть на перекрёсток раньше него.
Когда художник наконец перешёл дорогу от своего дома, Йоар крикнул «Добрый день!» — хотя было ещё так рано, что никаких других детей во всём городе не было и в помине. По крайней мере, не тех счастливых и безопасных детей, которые не ненавидели каждую минуту, проведённую в школе. Они не жаждали летних каникул так, как Йоар. Им было незачем торопиться выйти в мир — просто ничего весь день не делать.
— Ты поел? На, печенье! Это те, что ты любишь! — скомандовал он художнику, потом, без единого вздоха: — Ты уже начал рисовать картину с морем? Чёрт возьми, надо же начинать рисовать, если хочешь выиграть этот конкурс!