Взрослые часто думают, что уверенность в себе — это то, чему ребёнок учится. Но маленькие дети от природы неуязвимы. Это неуверенности нужно учить. И как же хорошо художника учили: у мира тысячи лет практики прокалывать лёгкие детей, которые не такие, как все. В детском саду взрослые долго не понимали, что художнику неприятны прикосновения. А другие дети поняли сразу — и подкрадывались, тыкали в него, пока он не кричал. Иногда он начинал бить руками в панике, и его не могли успокоить, и тогда вечером родителей вызывали к педагогам. Уже в пять лет он научился узнавать стыд в их глазах.
Скоро другие дети открыли, что он боится замкнутых пространств. И однажды затолкали его в ящик для хранения на школьном дворе и сели на крышку. Он лежал там скрючившись, плача, так долго, что думал, что умирает. В конце концов дети уже и не держали крышку — но он так и не решался попытаться открыть её.
Потом раздался один долгий вой. За ним — другой. И вдруг солнце ослепило художника. Это был Йоар — тоже пятилетний, — он распахнул крышку ящика. Остальные дети побежали к педагогам, плача: носы и губы у них кровоточили. Это был первый день Йоара в детском саду — и последний день одиночества для мальчика из ящика. После такого делаешь всё возможное, чтобы не разочаровать друга.
Им было по двенадцать лет, когда они познакомились с Тедом: Йоар въехал в него на велосипеде, потому что Йоар умел многое, но торможение — плохо. «Познакомились» — наверное, неправильное слово. С Йоаром никто не «знакомился»: со стихийным бедствием не знакомятся, в него попадают. Йоар и художник скучали, и Йоар придумал: съехать на велосипедах со самой крутой горки в городе, через пролом в заборе старой заброшенной гавани, выехать на пирс на полной скорости — и в воду. Пирс был их тайным местом, забытым миром, никто другой не знал о его существовании. Но в тот день на его конце стоял странный маленький мальчик. «ОСТОРОЖНО!» — крикнул Йоар, но было поздно. Велосипед ударил Теда, и оба оказались в воде. Йоар вынырнул сразу, а другого мальчика не было видно. Художник стоял на пирсе и почти целую минуту думал, что они только что кого-то убили. Потом вдруг Йоар крикнул: «ВОН ОН!» — и художник нырнул без раздумий. Они вытащили Теда на пирс, и тот откашлял воды, достаточно, чтобы утопить небольшую лошадь. Он испуганно моргнул на художника, а тот улыбнулся в ответ и произнёс первые слова: «Отлично спрятался!»
Тогда Тед улыбнулся. Вот сколько времени нужно, чтобы стать лучшими друзьями. Целая жизнь. Одна секунда. Но потом он вдруг ужаснулся.
— Твой велосипед! — пробормотал он Йоару и посмотрел на воду, куда тот утонул — как будто это была вина Теда.
— Ничего, он был одноразовый, — пожал плечами Йоар.
Несколько минут прошло, прежде чем Тед понял: это значит, что Йоар его украл. Йоар очень медленно и терпеливо объяснил: на своём велосипеде в этом чёртовом городе не катаются — неужели непонятно? Кто-нибудь украдёт!
Несколько дней спустя Йоар с художником пошли домой к Теду после школы. Первый раз в жизни они знали кого-то, кто живёт в отдельном доме. Пусть самом дешёвом и ветхом в городе — неважно: у Теда была своя комната в подвале.
— Кто это вообще такой? — пробормотал Йоар. — Какой-то принц что ли?
Комната была холодная и пахла сыростью, но для двенадцатилетних своё пространство — верх роскоши, а лестница между ними и взрослым миром — как ров вокруг замка. Йоар ходил по комнате, кланяясь мебели и торжественно говоря: «Ваше высочество Шкаф, рад знакомству! Ваше величество Обои, счастлив видеть!» По его мнению, обои — это типичная черта высшего класса. Проходя по комнате, он делал вид, что заблудился — такая она была большая. «Алло?» — кричал он от книжного шкафа. Книжный шкаф — тоже признак высшего класса. «Алло? Вы меня слышите? Я в библиотеке!» — вопил он. Художник хохотал. Очарование было мгновенным: сердце Теда потянулось к ним обоим, как растение к солнцу.
Вечером они ушли домой на ужин: художник не решался есть у чужой семьи, а Йоар не хотел оставлять мать одну с отцом. В вечера, когда отец уходил, Йоар всё равно оставался: они с мамой смотрели телешоу с знаменитостями. Мама обожала такие, потому что знаменитости всегда выглядели счастливыми. Но художник вернулся к Теду после ужина в тот первый вечер — и вскоре стал делать это почти каждый вечер: всегда стучал осторожно в подвальное окно, и это звучало как шаги ящерицы по стеклу. Он никогда не звонил в дверь наверху и избегал родителей Теда, как избегал всех взрослых: знал, что делает им неловко. Всю жизнь ему говорили, кто он и кем не является: странный мальчик, не такой, как другие, совсем не мальчик. Но в подвале у Теда он сидел на полу и рисовал всё, что не решался рисовать нигде больше: сначала супергероев и ужасных монстров — потому что Тед любил таких. Потом, ближе к ночи, — тела. Сначала одетые. Потом — нет. Иногда, когда ему было особенно грустно, он давал обнажённым мужчинам крылья ангелов.