Искусство? Это контекст.
Скоро у двери встанет отец Йоара. Через несколько дней его лучший друг начнёт всемирно известную картину. Через двадцать пять лет, может, кто-нибудь посмотрит на неё очень-очень внимательно и заметит, что художник написал что-то на пирсе рядом с подростками.
Цветы.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Есть стихотворение Мэри Оливер, «Летний день», которое заканчивается строками:
Скажи мне, что ты собираешься делать
со своей единственной дикой и драгоценной жизнью?
Тед слышал, как художник шептал их себе на похоронах тем летом — снова и снова. Им тогда было четырнадцать. Впервые Тед потерял кого-то, кого любил. Когда вырастаешь, понимаешь, что четырнадцать — это, на самом деле, довольно поздно; что не потерять никого за все предыдущие годы — просто везение. Тед помнит, как плакал после на скамье в церкви — безутешно и в полную силу, пока не запершило горло и не заныла грудь. До тех пор он не знал, что горе — физическое, насилие над живыми.
Двадцать пять лет спустя он сидит в поезде с коробкой, в которой прах художника. В коробке большего размера на полу — картина нелепой стоимости. Рядом — совершенно незнакомая и безмерно раздражающая восемнадцатилетняя девушка. Плохие идеи? Тед вырос рядом с Йоаром — мальчиком, который однажды попытался высушить мокрые носки в тостере, а в другой раз, когда мороженое оказалось слишком замёрзшим, чтобы зачерпнуть ложкой, решил: «Разогрею ложку в микроволновке!» Так что Тед повидал по-настоящему плохие идеи. Хуже этой не было.
Ему хочется крикнуть на коробку с прахом: он не готов к подобной ответственности. Хочется напомнить художнику тот случай, когда Тед не купил замшевые ботинки — слишком много ухода. Я не могу даже за обувью следить, а ты оставил мне человека, думает он — злой на себя, злой на художника, и больше всего злой на смерть за то, что у неё такой хороший вкус. Всегда забирает лучших первыми.
Всего несколько недель назад Тед сидел в большой красивой квартире художника. Они завтракали на балконе, наблюдая за сменой времён года — весна шла медленно, но неотвратимо, зима умирала по дюйму. За маленькими глупыми шутками и искрящимся смехом художника болезнь завоёвывала позиции примерно так же. Руки у него дрожали, чай проливался — но ему было всё равно. Тед завидовал этому; он сам хотел бы встречать смерть так небрежно.
— Как думаешь, сколько это стоит? — спросил художник — таким тоном, будто говорил о чём-то не важнее мешка картошки.
Они видели статью в газете: первая картина художника выставлялась на аукцион. Сначала Тед думал, что тот шутит, потом выдавил из себя:
— Ты серьёзно? Это стоит всего, что у тебя есть!
— Хорошо. Художники должны умирать бедными, — ухмыльнулся художник.
— Перестань так говорить.
— Что я буду бедным?
— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.
Плечи художника весело подпрыгнули.
— Я пытался отдать тебе деньги. Ты не хотел.
— Я не могу взять на себя ответственность за такие деньги, — прошептал Тед.
— Ну и ладно. Тогда я куплю единственное, что хочу, — засмеялся художник.
Потом он закашлялся так, что Тед вскочил.
— Ты в порядке? Позвонить врачу?
— Нет-нет, хватит беспокоиться, что я умру, каждый раз, когда я кашляю.
Тед ответил — обиженно:
— Я не беспокоюсь, что ты умрёшь. Я беспокоюсь о том, что ты будешь мёртв. Я беспокоюсь о том, как жить без тебя.
Улыбка художника была как солнце между тяжёлыми шторами.
— Скажи мне, Тед, что ты собираешься делать со своей единственной дикой и драгоценной жизнью?
— Прекрати, — буркнул Тед.
— Прекра-ти, — нежно передразнил художник.
— Можешь хоть раз попробовать вести себя как взрослый?
— Определённо нет! Ни в коем случае нельзя быть взрослыми, Тед, это смертельно! Все взрослые умирают — рано или поздно, ты не заметил?
— Сиди спокойно, я вытру твой чай…
Голос художника был хриплым от кашля, когда он снова спросил:
— Пожалуйста, Тед, скажи мне. Что ты собираешься делать? Ты два года живёшь, спрятавшись в моей квартире. Ты прогуливаешь жизнь.
— Я за тобой ухаживаю!
— Знаю. И за это я тебя люблю. Но когда меня не станет, тебе нужно жить.
Теду нечего было ответить. После завтрака художнику стало плохо — и когда его тошнило, Тед сидел рядом, держа его хрупкое тело и гладя редкие оставшиеся волосы.
— Не пытайся говорить… — тщетно умолял Тед, когда упрямый друг всё равно пробовал что-то сказать.
— Не указывай мне, что делать, я тут умираю! — устало улыбнулся художник со щекой на холодном фарфоре.