Но не сейчас, не сегодня: ещё только июнь. Солнце ещё светит над морем, пирс ещё пахнет пердёжем, и артишоки всё ещё гоняются друг за другом по деревьям.
Йоар огляделся, потом повернулся к художнику и Теду и спросил:
— Где Али?
Странные вещи помним мы из детства. Как очевидными кажутся некоторые вещи задним числом. Будто четырёх друзей всегда было четверо, а не трое. Или будто всемирно известная картина называлась «Та, с морем» с самого начала. Разумеется, это было не так, поначалу. На самом деле картина должна была называться «Мальчики и она».
— ЗДЕСЬ! — проревел где-то голос позади мальчиков в тот летний день.
И из-за угла вылетела Али.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Всем следовало бы разрешить быть четырнадцатилетними гораздо дольше одного года. Есть столько других возрастов, которые можно было бы пропустить: тридцать девять, например, — возраст, без которого Тед охотно обошёлся бы. Желание сходить в туалет теперь накрывает куда чаще, чем он рассчитывал. Тело начинает будить его ночью — он подозревает, что это месть: тело злится, что он его держит живым. Однажды художник прочитал статью, что скоро люди смогут жить до ста пятидесяти лет. Тед нашёл эту идею невыносимой: при таком раскладе к тому времени он уже ничем не будет заниматься, кроме как ходить в туалет.
Поезд дёргается, скрипит и стонет — будто ненавидит быть поездом. Это не способствует терпению человека, которому нужно в туалет. В конце концов Тед сдаётся. Решение это непростое: различные части его скелета скрежещут, как сахарные кубики под ногой, пока он разворачивает тело и протискивается мимо Луизы. Туалет тесный, и сиденье слишком узкое — о чём в молодости не задумываешься. Он протирает все поверхности, прежде чем сесть; по дороге стукается головой об разные части обстановки четыре раза. Закончив, аккуратно закрывает крышку, прежде чем смыть. Тут он слышит внутри голос художника — тот всегда смеялся над страхом Теда перед микробами. Художник отказывался верить, что если смывать с открытой крышкой, все микробы разлетаются по воздуху, — что доводило Теда до безумия. Ещё сильнее доводило другое: через две недели после переезда Тед собирался постирать покрывало, и художник воскликнул: «Его СТИРАЮТ?» Он использовал одно и то же годами. Когда Тед понял, что готов стошниться от одной мысли об этом, художник пообещал: «Постираю завтра!» — но Тед мягко отказался: «Не надо. Сегодня ночью я его сожгу».
Мозг такая странная вещь — что в нём застревает.
Он выходит из туалета и пробирается к месту. Луиза встаёт, он протискивается к окну. Он наивно надеется притвориться, что заснул, — но не успевает даже закрыть глаза, как она спрашивает:
— Вы обычно отмечаете Пасху?
— Нет, — вздыхает он.
Она понимающе кивает.
— Вы не любите Иисуса? Некоторые люди, которые не любят Иисуса, не любят Пасху. Хотя знаете, кто тоже, наверное, не любил Пасху? Иисус.
— Я ничего не имею против Пасхи. Или Иисуса, — говорит Тед.
Она обдумывает это, потом спрашивает:
— Вы не любите яйца? Некоторые не любят яйца. Я не то чтобы ОБОЖАЮ яйца, но мы красили их в школе, когда я была маленькой, и мне нравилось. Однажды я спросила учительницу, можно ли раскрасить яйца под ниндзя, и когда она согласилась — я покрасила все яйца в белый цвет. Она не поняла шутки.
Тед не отвечает, и она принимает это за знак продолжать.
— Рыбка не любила есть яйца — считала отвратительным есть нерождённых цыплят. Но знаете, что она ела? Курицу! И при этом говорила, что странная — я. Потому что когда я была маленькой, я думала, что Дед Мороз и Иисус — одно лицо. Я ужасно запуталась, когда впервые услышала про Распятие.
— Ладно, — коротко кивает Тед — в надежде, что этого будет достаточно для завершения разговора. Конечно, ни в коей мере.
— Почему вы хромаете? — спрашивает она.
— Я не хромаю, — говорит он — тонкий намёк на то, что не хочет это обсуждать.
— Хромаете! Я заметила, когда вы бежали по перрону! — отвечает она так, будто тонкий намёк — это нечто, что она опознала бы, только если бы он врезался ей в лицо.
— Со мной кое-что случилось несколько лет назад, — вздыхает он.
— Что это значит?
— Несчастный случай.
— Слушайте, Господин Заумный, вы когда-нибудь думали о том, чтобы просто говорить нормальными словами? Что произошло?