Луиза ухмыляется, но не осуждает: она его понимает. У неё тоже фобия — только по поводу людей. Тед боится прикасаться к ним; она боится, что прикасаются к ней. Поэтому они ждут, пока собаки и люди проходят мимо.
— Рыбка и я всегда хотели домашних животных, но в приютах их не разрешают. Но один раз у нас была рыбка! Жила в большой миске под нашей кроватью, — весело объясняет Луиза.
Тед изо всех сил старается не звучать заинтересованно — и терпит поражение:
— То есть… у Рыбки была рыбка?
— Да.
— Как звали рыбку?
— Бастер.
— Хорошее имя для рыбки, — неохотно признаёт Тед.
— Правда? Это я придумала! — торжествующе улыбается она.
Собака исчезает. Луиза выглядывает из поезда с куда большей драматичностью, чем кажется Теду необходимым, машет ему, как будто они секретные агенты, и прокрадывается на платформу, будто пытается избежать лазерных лучей.
— Маленький засранец, — ворчит Тед.
— Мрачный старик, — ухмыляется она.
На платформе полно других пассажиров, праздно слоняющихся размять ноги. Тед оглядывается — всё ещё прикидывает, не лучше ли всё-таки бросить маленького засранца. На другой стороне путей — дорога и автобусная остановка. Без навеса. И темнеет, и холодает. Кто знает, сколько ждать там автобуса — мрачному старику? Он представляет, как художник смеялся бы над тем, что одно из последних, что Тед ему сказал, — что будет приятно побыть в тишине.
— Вы снова будете чихать? — спрашивает Луиза.
— Нет! — обещает Тед.
— Лицо выглядит очень странно, — информирует она его.
Тед не отвечает. Он идёт вдоль поезда с руками за спиной — как прыгун с трамплина, — а Луиза скачет рядом, как человек, у которого никогда не болела шея.
— Больно? Там, где ударили ножом? — спрашивает она, глядя на ногу, которой он хромает.
— Нет.
— Я один раз ломала руку, очень болело. Но на гипс можно было рисовать! Вам делали гипс, когда ударили ножом?
— Нет.
— Жалко.
Они идут дальше молча. Наконец любопытство Теда побеждает его ворчание.
— Как вы сломали руку? — спрашивает он.
— Один парень в приюте выбросил меня через окно.
Она говорит это так, будто рассказывает, что кто-то однажды бросил в неё карандашом.
— Что?! Что случилось? — восклицает Тед — потрясённый.
— Мне пришлось переехать. Они сказали, что я должна оплатить окно.
— То, через которое вас выбросили? Это самое нелепое, что я когда-либо… — начинает Тед, но она слабо улыбается.
— Нет. Другое окно. То, через которое я выбросила парня.
Рукав её задрался, видна сеть шрамов.
— Мне жаль, — говорит он.
— Не нужно, я почти не пострадала.
— Нет. Я имею в виду: мне жаль, что вы говорите об этом, как о чём-то обычном. Жаль, что у вас не было лучшего детства. Это не ваша вина.
Она жуёт щёки и сосредоточенно пинает маленький камушек.
— Вы снова будете учительствовать, когда вернётесь домой?
Вопрос бьёт Теда, как из катапульты.
— Не думаю, — говорит он — голос вдруг стал хрупче.
— Жаль, — говорит она.
— Почему?
— Наверное, вы были хороши в этом.
— На чём вы это основываете? — фыркает он — неприятнее, чем хотел.
— Вас ударили ножом не потому, что вы были мишенью. Вы пострадали, пытаясь защитить кого-то другого. Все учителя, которых я встречала, убежали бы.
Тед крепко сжимает руки за спиной, чтобы она не видела, что они дрожат.
— Это не работа учителя — защищать учеников, — бормочет он: он сам в это не верит, но слышал, как это сказал один коллега.
— Да, это работа, — спокойно отвечает она.
На всех скамейках, мимо которых они проходят, сидят люди. Наконец они добираются до пустой, и Тед садится — по инстинкту. Предварительно достав платок и тщательно протерев скамейку, конечно. Луиза садится рядом — без платка — и выдаёт:
— Так, значит, вместо того чтобы сидеть в поезде, вы предпочли выйти… и сидеть?
— Это вы хотели выйти! — указывает он.
— Ну, извините, что подумала, будто вам нужен воздух! Вот, возьмите бесплатную газету! — стонет она.
Тед с изумлением берёт газету.
— Откуда вы её взяли?
— Лежала на скамейке.
Тед выпускает её так, будто у той зубы.
— Вы подобрали газету со скамейки?
— Это вы любите газеты.
— Но не со скамеек! До неё мог дотронуться кто угодно!
— Говорит старик, который чихает на людей!
Тед краснеет.
— Я чихнул на сиденье. Не на человека. Я…
— На это сиденье садятся люди! — указывает Луиза.
Тед дышит через нос и пытается придумать что-нибудь умное — но останавливается, когда замечает у неё в руках альбом. Она берёт его всюду. Художник был таким же. Поэтому вместо умного Тед говорит кое-что честное: