Потом засыпала снова, а сын укрывал её. Иногда они завтракали вместе — часто только вода и сухой тост, потому что маме почти всегда было плохо. Она отвечала, когда к ней обращались, — как и сын. Но поскольку ни тот ни другая разговоры не начинали, они почти никогда не разговаривали. Так и прошло его детство. Когда художник бывал у отца, там тоже почти не говорили — разве что когда отец пил с приятелями. Тогда художник мог сидеть по другую сторону кухонной стены и слышать правду. «Ненормальный он, этот мальчишка», — говорил отец, когда алкоголь превращал его глаза в стеклянные шары. «Он был случайностью. Она никогда не хотела быть матерью». Это было самое доброе, что художник помнил от отца — ведь тот по крайней мере никогда не говорил, что сам не хотел быть отцом.
На следующее утро художник убирал все бутылки на кухне: сначала у отца, потом у матери. Он никогда не позволил бы кому-то назвать их плохими родителями. Он понимал: быть хорошим родителем почти невозможно. Дети настолько хрупки, что если сам хоть немного хрупок — всё, с самого начала безнадёжно. Кто-то из вас сломается.
В школе художника избивали, когда другие дети видели, что он рисует обнажённых мужчин с крыльями. Его называли страшными вещами: детская жестокость не знает границ в изобретательности. Он часто желал, чтобы был таким, каким хотели его видеть родители, — нормальным ребёнком, как все остальные. Но как это было возможно? Никто не был как он. Мама и папа никогда не видели его согнутым над альбомом с летящим по бумаге пером. Какое сокровище проглядели. Они никогда не понимали, как особенно быть ненормальным.
Чем старше он становился, тем хуже было в школе. Плечо начало подёргиваться, когда он нервничал, — и художник стал носить самые большие толстовки, какие только можно найти, всегда натягивая капюшон. Перестал есть — будто мог стать невидимым, если достаточно похудеет.
Он никогда не знал, насколько очевидно его друзьям, что он разваливается, — и как мучила их невозможность это остановить. По ночам в одиночестве Али отчаивалась, Йоар злился. Тед вставал перед кроватью на колени и молился. Другие дети молились Богу — Тед молился демонам. Может, Бог решает, кто умрёт, — но демоны в головах детей решают, у кого хватит сил жить. Поэтому Тед громко молился в темноту — о милосердии, чтобы демоны отпустили его друга.
Демоны не слушали. Они смеялись.
Художник боялся на всех уроках: в любой момент учитель мог заставить его говорить. Но сильнее всего — на уроках рисования. Взрослые никогда не понимают: для ребёнка, который использует рисование, чтобы сбежать из реальности, рисовать по команде невыносимо. В восьмом классе появился новый учитель рисования — мерзкий маленький человечек, который шипел, что «искусство — это не рисование!» Теперь теория будет так же важна, как практика, и от всех требовалось «письменное объяснение» после каждого задания. В конце первого урока учитель уставился в работу художника и прорычал, что тот «не слушал инструкции». Мальчик не осмелился возразить или посмотреть в глаза — а некоторые мужчины расценивают это как объявление войны.
Им велели нарисовать цветок. Художник не мог объяснить, что не умеет рисовать цветок, не нарисовав предварительно всё вокруг него, — просто не успел ещё добраться до цветка. Учитель воспринял его молчание как провокацию. Йоар сидел рядом и попытался защитить друга единственным известным ему способом — переключить внимание на себя.