Эмиликэ слабо стонал и изредка высовывал язык. Колени его дрожали… Он попробовал разжать челюсти и не мог… Снова перечитывал страничку и чувствовал, что у него опухают веки. Недаром за завтраком ему казалось, что ноги почти отнялись…
Он всхлипнул:
— Через несколько дней я умру… умру… умру…
Когда, наконец, он поднялся с шезлонга, ноги стали совсем деревянными. С трудом он подошел к зеркалу. Глаза красные, язык белый. Он погиб…
Эмиликэ больше не поднимался на чердак и не спускался в погреб. Он не гулял по дворику и даже не заметил, как «львица» из курятника вывела пятнадцать пушистых цыплят… Целыми днями он лежал в шезлонге и со страхом ждал, когда совсем отнимутся ноги. Потом в карманное зеркальце, с мышатами на обратной стороне, рассматривал язык, глаза, челюсти… Все ясно — у него паралич. Он умрет. Он ничего не скажет маме. Но отцу… отцу напишет только одно слово: «прощай»… При этой мысли он не мог сдержать слез. Потом достал зеркальце: какие красные, опухшие глаза!
«Я попрошу, — думал Эмиликэ, — чтобы на могилу мою положили похвальную грамоту и ту грамоту, которую я получил на конкурсе драмколлективов». Вытянувшись в шезлонге, сжав на груди руки и закрыв глаза, он чувствовал, как цепенеют руки и ноги… Он ждал смерти.
В такой позе застал его Фулга, товарищ по классу.
— Что с тобой, Миликэ?
— Я… я отдыхаю…
— Ты болен?
— А… что… это… очень заметно? — пробормотал Эмиликэ.
— Ты нигде не бываешь уже три недели. И бледный какой-то, глаза распухли…
— А язык?.. Посмотри.
Эмиликэ высунул язык и снова бессильно упав в шезлонг, сказал загробным голосом:
— Ты первый, кто об этом узнает. Дай мне честное пионерское, что никому не скажешь. Через несколько дней я умру…
— Что-о?!
Эмиликэ достал из кармана и протянул Фулге смятый листок из злополучной книги.
— После моей смерти позови на похороны всех товарищей. Даже Джику и Черчелару… Я простил им, хотя, знай, они неправы…
Дальше продолжать он не мог… Челюсти у него сводило, губы дрожали, и крупные слезы катились прямо в карманы рубашки.
Но Фулга вдруг хлопнул ладонью по листку и так громко расхохотался, что куры закудахтали и шарахнулись в стороны, а воробьи с шумом поднялись с веток шелковицы.
— Чудак, ну чудак… ха, ха, ха… Да ведь это из книги по ветеринарии. Болезни лошадей. Разве ты не видишь?
Эмиликэ чуть приподнялся и открыл глаза.
Действительно, в левом нижнем углу страницы было напечатано мелким шрифтом: «Ветеринарная медицина. Болезни лошадей».
Быстрее молнии Эмиликэ вскочил и вбежал в дом.
Торопливо отбросив несколько книг, он увидел ту самую толстую книгу в жестком переплете… «Болезни лошадей»… Да, она на самом деле именно так называлась. Он взглянул в большое стенное зеркало и увидел позади Фулгу, корчившегося от хохота. Эмиликэ всего передернуло от обиды.
— Смотри не подавись! — закричал он.
Рванул какую-то страницу из противной книги, скомкал ее, хотел закричать, завыть, но вдруг засмеялся; нет, не засмеялся, а, как сам он потом рассказывал, «заржал» по-лошадиному дико, оглушительно. Нет, ни один паралитик не смог бы так заразительно, от всего сердца хохотать.
— Вечером у нас в школе костер, — сказал Фулга, вдоволь насмеявшись, — будет художественная часть, а у нас заболел Баязет. Вот я и пришел к тебе.
— Баязет? Какой Баязет? — нахмурился Миликэ.
— Какой? Султан.
— Он не умер?
— Ты с ума сошел! Зачем ему умирать! Простудился, и теперь миндалины увеличены… А он к тому же дирижер нашего хора… Ты бы вполне мог его заменить.
К вечеру Эмиликэ даже слегка охрип, повторяя без конца стихи, которые в пьесе должен был произносить султан Баязет.
На следующий день с утра он ушел в лагерь, помещавшийся в школе.
К концу недели он вспомнил, что до сих пор не написал отцу, и тут же, сразу, уселся за письмо:
«Дорогой папочка, прости меня, но я очень, очень занят в нашем лагере. От разных дел голова кружится. Я капитан волейбольной команды, чемпион по стрельбе, учусь играть в пинг-понг. Сегодня утром недалеко отсюда мы собирали колоски. После обеда у нас состоятся соревнования по плаванию. Еще я играю в одном спектакле… Да, папочка, знаешь что — наша курица вывела цыплят, только я еще не успел их сосчитать: я едва выкроил время, чтобы тебе написать. Вот и сейчас меня ребята зовут купаться. Целую тебя, и прости, что пишу так мало. Я очень, очень спешу. Что же делать, папочка, на то и каникулы».