Мы кинулись к корыту и склонились над ним, словно сквозь него могли увидеть нашего пленника. Я снял пальто, накрыл им корыто и, чуть-чуть приподняв его угол, тотчас почувствовал в руке тепленький, дрожащий от страха комочек.
Воробей был пойман.
Разжав немного кулак, я стал гладить желтый хохолок птички. В это время появился Ликэ, торжественно волоча впереди себя клетку.
— Нашел, нашел! Тити спрятал ее под кровать.
Увидев в руке у меня воробушка, он выронил клетку, запрыгал и закричал:
— Воробей!.. Воробей прилетел есть халву… — И вдруг, опечалившись, добавил: — Бедняжка, ведь я сам съел халву…
— Ничего, Ликэ, — сказал я. — Возьми один лей, беги в лавочку и купи для воробья халвы. Хочешь?
— Иду, иду, — обрадовался мальчуган и мгновенно очутился за воротами.
Я взглянул на Мушата, бережно поглаживающего трепещущий воробьиный хохолок, и вынул из кармана три записки, те самые листки, которые с таким удовольствием читал еще недавно.
Один из них я протянул Мушату:
— Читай вслух!
Краснея до кончиков ушей, Мушат забормотал:
— «С восьми до десяти я готовлю уроки, потом делаю письменные работы и повторяю пройденное до половины первого».
Он читал свой собственный ответ на вопрос: «Чем я занимаюсь в свободное время».
— Ну, что скажешь?
Мушат, наклонив голову, чуть слышно прошептал:
— Я буду делать, как написал, товарищ вожатый.
Я свернул трубочкой два остальных листочка и привязал их веревочкой к правой ножке воробья.
Я вошел в дом и, усевшись за стол, написал небольшую записку — несколько слов на клочке бумаги. Эту записку я привязал ко второй лапке птицы.
Посадив воробья в клетку, я задвинул ее под кровать, открыл окно, и вместе с Мушатом мы вышли на улицу. На моих часах было точно половина первого.
Позднее мне рассказали, что́ произошло, когда мальчики вернулись.
Игнат и Ангел с сияющими лицами вбежали в комнату и сели на кровать. Охота была удачной: в шапке Игната возились три воробья.
Осторожно придерживая шапку руками, Игнат опрокинул ее на стол.
— Доставай клетку.
Ангел полез под кровать, загремел клеткой и вдруг, широко раскрыв рот, замер от удивления.
— Погляди… Почтальон! Тити, прилетел почтальон! Почтальон!
Игнат рванулся к клетке, а воробьи, легко выскользнув из-под шапки, вылетели в открытое окно.
— Почтальон! Почтальон! — кричали мальчики, прыгая с клеткой в руках.
— Говорил я тебе, что воробьи — почтальоны… Ура! Ура!
Но Ангел вдруг изо всех сил встряхнул клетку, заглянул внутрь и хмуро сказал:
— Игнат… Это не наш воробей.
— Как — не наш?
— Наши почтальоны были самки, а этот с хохолком и надутый…
— Все равно он… почтальон! Разве не видишь, что у него на лапках? Это письма!..
Игнат вынул из клетки «почтальона» и стал бережно распутывать веревочку на левой воробьиной лапке.
Едва он развернул записку, воробей выпал у него из рук, пробежался по полу и выпорхнул в окно, на волю. Уже со двора донеслось его радостное чириканье.
Игнат, даже не взглянув в окно, присел на стул.
— Посмотри, Ангел, что тут написано!
«Дорогие мои Ангел и Игнат, товарищ вожатый просит меня передать вам, что последняя четверть кончается и теперь некогда заниматься ловлей воробьев. Пора выполнять свои рабочие планы. Если вы их позабыли, то я напомню, — они привязаны к моей правой лапке. Со своей, воробьиной, стороны, хочу сказать вам, что вы зря мучаетесь и стараетесь сделать из нас почтальонов. Эта записка первая и последняя, которую воробей приносит по назначению».
Несколько дней подряд дети с этой улицы видели воробья с бумажкой на правой лапке. Когда он пролетал над школьным двором, ребята кричали:
— Посмотрите, почтальон, почтальон! Позовите Игната и Ангела!
— Не забудьте и Мушата, — добавляли остальные.
Воробей залетал на школьный двор, чирикал в ветках шелковицы, радовался солнечному теплу и, отряхиваясь, уносился далеко, в зеленеющие поля.
Охотятся ли с тех пор на воробьев Игнат, Ангел и Мушат — не знаю, но учителя теперь вполне ими довольны.
Недавно учитель математики сказал мне:
— Вы знаете, Игнат очень успевает по моему предмету. Еще немного, и он будет одним из лучших по геометрии.
Я был счастлив. Глядя в окно на детей, с шумом носившихся по двору, я увидел на верхушке шелковицы старого знакомого — нашего воробья. На его правой лапке уже не было бумажки, болталась только веревочка. Он попрыгал, повертелся в ветках и улетел.