После смены исторических формаций прадед Герш, как будто бы, работал в системе советской торговли, но и вскоре оказался на пенсии, так как было ему уже сильно за шестьдесят. Несмотря на это он, похоронив жену, долго во вдовцах не ходил и быстро женился на русской женщине не первой, конечно, молодости, но все же лет на двадцать пять моложе себя. Звали ее, кажется, Любой. Жили они без особых приключений и в согласии до того дня, когда в их город вошли танки группы армий "Юг". Эвакуироваться дед Майзелев категорически отказался, а на рассказы о немецких зверствах над еврейским населением официальным людям отвечал, что не верит в сдачу города — (попробуй возрази!), а близким, что словам большевиков верить не привык, в Германии бывал, в частности, в Любеке в одна тысяча девятьсот втором году, и что ничего такого там не было и быть не могло, а про погромы знали по корреспонденциям из России. Действительно, ведь когда в марте Восемнадцатого баварская пехота заняла Ростов, то только это и спасло еврейское население города от казачьих грабежей и насилий.
К сожалению, молодые воины Великой Германии, вошедшие 21 ноября 1941 года в Ростов-на-Дону, в Любеке начала века не бывали, а о былой немецкой воспитанности сильно подзабыли, пройдя эффективную школу Гитлерюгенда и походов по Польше, Балканам и Украине. Как уж там конкретно вышло — не знаю, но знаю, что пришли к ним в дом, арийку Любу прогнали пинками, а старого еврея не стали отправлять ни в какое гетто, а просто повесили перед входом в дом. Когда через неделю Красная Армия вышибла вермахт и первая немецкая оккупация Ростова закончилась, то он все еще висел, а вдова его сидела у стены и рыдала, что такого мужчины у нее уже никогда не будет. Хочется для семейной гордости думать, что старик оказал сопротивление — плюнул в морду или хотя бы обругал солдат по-немецки. Но есть в этой истории и дополнительная мораль: что раз в жизни и советская пропаганда может говорить правду. Если вернуться в те времена, когда он жив-здоров и успешно коммерсует, то дочек он, как положено порядочному еврею, выдал с хорошим приданым за образованных молодых людей. Про одного из них коротко скажем, что фамилия его Зусманович, зовут Гришей, а по справкам из советских энциклопедий "Гражданская война и интервенция" и "Великая Отечественная война" попозже был он комиссаром корпуса на Южфронте, комдивом, потом служил начполитуправления Северо-Кавказского военного округа под командованием своего приятеля Сёмы Буденного, в 37-м его посадили, но почему-то не расстреляли, в бериевский первый реабилитанс выпустили, как раз к Большой Войне, а в Харьковском котле попал он в плен (то-то радость рейхсминистерству пропаганды — Еврей! Комиссар! Генерал!) и погиб в Аушвице в 43-м. Второй — это как раз мой дед, который пока Шмерка, но невдолге станет Сергеем, не меняя веры, конечно, упаси нас Б'г от такого ужаса.
Кончил он гимназию, но золотой медали ему не досталось, а без нее в российский университет не попасть — процентная норма. Стал он в родном своем городе Александровске (ныне Запорожье) казённым раввином. По Брокгаузу-Ефрону происхождение этой странной должности объясняется очень мило.
В России закон 3 мая 1855 г. требовал для определения в Раввины окончания курса в раввинских училищах или в общих высших и средних учебных заведениях; в случае недостатка таких кандидатов, разрешалось приглашение ученых евреев из-за границы; последнее правило теперь отменено. Хотя раввинские училища давно закрыты, тем не менее и в настоящее время от Р. требуется образовательный ценз среднего учебного заведения (ст. 1083 уст. иностр. испов. по прод. 1890 г.). Лица, удовлетворяющие требуемому законом образовательному цензу и выбираемый на должность официальных или "казенных" Р., не всегда обладают специальной подготовкой, нужной для исполнения богословских обязанностей; поэтому во многих общинах рядом с казенными существуют еще духовные раввины. Р. выбираются на три года и утверждаются губернским начальством. На них, кроме исполнения треб и обрядов, лежит еще обязанность ведения метрических книг.