Просыпаюсь я от страшного шума, грохота! В ужасе вскакиваю: что такое?!
Выбежала во двор, а там, за стеной, как продолжение дома, был оборудован крытый хлев, и там корова наша, Милка, мечется. Родились у неё под утро сразу 2 телёночка, она их давай вылизывать, и затолкала таким образом по разным углам; сама бегает от одного к другому со страшным грохотом.
Я побоялась даже заходить туда, не знаю, чего от Милки ждать в таком состоянии. А телят-то нужно в дом занести, в тепло!
Что делать?
Побежали мы за Катиной мамой, тётей Анисьей.
Прибежала она, сумела как-то с коровой уговориться, управилась. Теляток в дом занесла, Милку подоила. Но это было ещё не молоко, а молозиво, густое, жёлтое. Часть молозива она оставила телятам, напоила их. А другую часть сразу же запекла нам, детям, на сковородке в печке. Получилось что-то вроде омлета, только более твёрдое, очень вкусно.
В этот день нам уже не до школы было, и мы остались дома, тем более, что школа была за 7 километров от нас, и, чтобы на уроки успеть к 9 часам, приходилось в 7 утра из дома выбегать.
А под вечер, когда родители домой возвращались, я вышла им навстречу и поспешила обрадовать: Милка наша сразу двух теляток принесла: бычка и тёлочку! Мама не верит: быть такого не может! Но потом убедились, вот радость-то была!
Бычка мы оставили себе, а тёлочку попросил у нас в обмен на своего бычка дедушка Василий из Пустотина (брат бабушки Лизы), потому его корова была уже старая, и пора было брать молодую.
К осени мы этих двух бычков прирезали, запасли мяса.
СНОВА КАВКАЗ
Летом 1947 года мы, все дети, оканчивавшие 7-й класс, пошли сдавать экзамены в сельхозтехникум в с. Песочня Путятинского р-на. С нами были и те, кто окончил школу раньше. Пошёл и Миша, который после семилетки успел уже в колхозе поработать.
Идти было очень далеко, почти 50 км. Мы шли туда целый день и пришли уже к вечеру – голодные, всё, что брали с собой, съели дорогой. Нам дали суп – жидкий, почти как вода – и овсяную кашу, молочную, вкуснее я ничего не ела, только мало, по ложке каждому.
Экзамен сдали, нас с Мишей приняли, да только я учиться не стала, а уехала с папой на Кавказ.
В первые послевоенные годы был сильный неурожай, и наступил голод. Мы, конечно, спасались крапивой, которую собирали мешками и варили щи, крапива тогда очень помогла. Лес дарил грибы, ягоды, орехи, рябину, – всё это помогло выжить. Спасибо, Милка в 1946 году отелилась и стала давать молоко, да мясо бычков нас на время выручило, но оно рано или поздно закончилось. К тому же 300 л молока в год (или около этого, сейчас уже точно не помню) мы должны были сдавать государству.
Мы помнили сытую жизнь на Кавказе и решили узнать, что там и как, в надежде спастись от голода. Осенью 1947 года поехали мы туда вдвоём с папой «на разведку», к родне. Мне не оформляли в колхозе паспорт, еле-еле папа выхлопотал (хотя мне ещё 16 лет не было), и мы уехали. Миша уже уехал в техникум в Песочню, а мама с Полиной и Маней остались одни.
Приехали мы с папой на Кавказ, но жизнь там сильно изменилась. Там, где мы жили в конце 30-х годов (Ставропольский край, Архангельский сельсовет Будённовского р-на, с. Архиповка), во время войны стояли немцы, которые обобрали людей буквально до нитки, а сады и виноградники порубили.
После освобождения население наделили участками земли, все насажали свои виноградники, огороды с овощами – но это не спасало от нищеты. Хлеб пекли из ячменя вместе со стопками не обрушенными (оболочка зерна, у ячменя она очень жёсткая и колючая) – это был ужас, проглотить невозможно такой хлеб!
У маминой двоюродной сестры тёти Нюры было 3 дочери, наши ровесницы, – так они ходили, едва наготу прикрыв, у них даже нижнего белья не было. Папа вёз для тёти Даши (маминой родной сестры) в Азербайджан некоторое количество ситца, из довоенных запасов, хранившегося у тёти Аксиньи, так он, видя такое, отдал тёте Нюре всё, что вёз.
И поехали мы с папой в Азербайджан, к тёте Даше и её сыну Серёже. Они жили недалеко от Баку (п. Сиазань, районный центр). Там Серёжа работал начальником почты. А до войны он окончил в Москве театральное училище, работал в каком-то московском театре, но началась война, и он ушёл на фронт. В армии он был политработником и сразу после войны стал вторым секретарём крайкома комсомола в Орджоникидзе (Ставрополь).
Но его жена Шура была украинкой и во время войны жила на оккупированной территории, тогда это считалось преступлением. И ему предложили или развестись с ней, или положить партийный билет на стол. Серёжа отказался разводиться, но Шура тайком уехала от него, не оставив адреса. Он пытался найти её, не сумел; ушёл с комсомольской работы и уехал в Сиазань к матери.