Работали в колхозе из нашей семьи трое: мама, Миша и я. Во время уборки хлеба нам давали на каждого работника по маленькому ведёрку ржи – это тайком от председателя деда Лучка (хотя я сейчас думаю, что он знал об этом, но закрывал глаза): ведь на «трудодни» ничего не давали, а есть-то надо было, без хлеба – смерть. Если бы узнали об этом власти, всех бы пересажали и перестреляли, но обошлось.
Летом 1943 года пошли мы с Полиной в п. Ключ, к маминой младшей сестре тёте Наташе. Это очень далеко, километров 25. Мы шли почти целый день и ночевали у них. Жила т. Наташа со свекровью, свёкром и дочкой Валей (1937 г.р.), работала в школе учительницей, а родители вели хозяйство. (Муж т. Наташи не вернулся с войны). У них был хороший огород – 40 соток, корова и всякая скотина. Дед, т.е. свёкор, возил молоко в с. Троицу, в заготовку на молзавод.
Рано утром нас с ним проводили и дали с собой немного картошки и пшена. В Троице, когда сдали молоко, дед отправил нас с женщиной, которая привозила молоко из с. Октябрь, чтобы нам не идти пешком. Мы сели к ней в телегу. Сначала всё было хорошо, но посреди дороги эта тётка стала просить нас отсыпать ей пшена и картошки. Мы – ни в какую (там и отсыпать-то нечего было, два мешочка небольших). Она и говорит: «Тогда я сама отсыплю, что ж, я задаром вас везу?» Мы перепугались, я схватила свои «драгоценности» и спрыгнула с телеги, Полина – за мной. И пошли мы в Пустотино (это уже недалеко было), к тёте Анне, жене маминого брата дяди Васи, её дом был как раз на краю деревни.
Дело шло уже к вечеру, а идти из Пустотино до Зиминского нужно было 7 км через лес. Тётя Анна оставила нас ночевать. Она угостила нас пирогами с картошкой, а мы рассказали ей, как нас хотели ограбить. Тётя Анна так возмутилась (она эту тётку знала), ругала её. Мы потом об этом и папе рассказали, когда он с фронта вернулся, – он тоже эту тётку знал, и все её ругали. В общем, на всю округу ославили её.
Когда тёти-Наташина свекровь провожала нас в тот раз, она сказала: «Скоро праздник Троица, приходите к нам». Мама сказала: «Ну, хорошо, сходите ещё раз, хоть накормят вас вкусно». Мы-то жили очень трудно и голодно, и, главное, коровы у нас не было. Вот мы с Полиной и пошли на праздник. Шли голодные, пока дошли, устали.
А возле дома встретила нас тётя Наташа и давай ругать: зачем пришли? Я, мол, тут не хозяйка, нечего вам сюда ходить. Ну, мы повернулись и хотели уже домой идти, но нас в окно бабушка увидела и назад вернула. Накормила она нас и ночевать оставила, – ведь идти-то далеко. Утром мы пошли домой, и больше к ним уже не ходили.
По окончании начальной школы мы сдавали выпускные экзамены, для чего ходили в Пустотинскую школу-десятилетку за 7 км от Зиминского. В 1943 году я окончила начальную школу, сдала экзамены и поступила в 5-й класс Пустотинской школы.
В войну учебный год начинался у нас с октября, т.к. в мы, дети, работали в колхозе с середины мая по октябрь, не зная ни каникул, ни выходных. Весь сентябрь убирали картошку. Но когда 1 октября приходили в школу, классная руководительница опять вела нас в поле собирать картошку, которая была напахана с вечера.
Бывало, что собирали её с подтаявшим снегом, который за ночь припорошил грядки. От холода руки были все в трещинах до крови. Мы ведь работали голыми руками, не имели понятия о том, чтобы перчатки надеть, хотя бы и старые, рваные, – даже в голову не приходило.
Летом мама будила нас на работу с рассветом – ещё 5 часов не было. Очень трудно было так рано вставать, проснёшься и опять падаешь на подушку, как подкошенная. Но мама говорила: «Вставай, вставай, уже бригадир за вами пришёл, ждёт».
Однажды пришли мы с Катей Соколовой, сонные, на конюшню, чтобы нам запрягли скотину для боронования земли. На конюшне взрослых не было, а мы запрягать не умели. Уселись в пустые ясли (лошадиные кормушки) и уснули. Нас ходят, ищут, а мы спим. Бригадир пришёл к нам домой:
– Почему девочки на работу не вышли?
– Как? Да они ушли давно!
Подхватились наши мамы с прутьями нас искать. Мы услышали шум, проснулись и вылезли из яслей.
Вот так прошло наше детство – в трудах. Но никаких трудовых книжек (не говоря уже о зарплатах) не было.
Когда в середине 60-х мы с Полиной и детьми приехали в отпуск в Пустотино, я была поражена, что подростки – здоровые детины – слоняются тут без дела. «Да у них каникулы!» – сказали мне. Ничего себе, каникулы! Мы о таком в детстве даже и не мечтали.
Учителем русского языка и литературы был у нас сын священника разорённой Пустотинской церкви Александр Иванович (жена его тоже была учителем-словесником и тоже была дочерью священника). Он выделял меня из всех учеников, всегда хвалил. Я хорошо училась, у меня была хорошая память, я, например, «Евгения Онегина» знала наизусть. Пушкин так легко ложился на душу, что запоминался как-то сам собой (да и Некрасов тоже).