Вся его жизнь — это проигранная битва. Вся его жизнь — это постепенное осознание своего поражения и понимание того, что поражение нужно принять. Единственный способ победить смерть — принять ее. Сила Толстого — в этом осознании и принятии. В этом корни его отказа от ценностей жизни, искусства, всего, что кажется нам важным. Принятие смерти делает жизнь и все, что в ней есть, неважным.
Мы привыкли воспринимать смерть как зло. Нужно быть таким человеком, как Толстой, чтобы утверждать, что смерть — это добро, и поэтому нам не нужно ее бояться.
«Ехал через лес Тургенева, вечерней зарей: свежая зелень в лесу под ногами, звезды в небе, запахи цветущей ракиты, вянущего березового листа, звуки соловьев, шум жуков, кукушка, — кукушка и уединение, и приятное под тобой, бодрое движение лошади, и физическое и душевное здоровье. И я думал, как думаю беспрестанно, о смерти. И так мне ясно стало, что так же хорошо, хотя по-другому, будет на той стороне смерти… Мне ясно было, что там будет так же хорошо, нет, лучше» (Иван Бунин «Освобождение Толстого»).
26 ноября 1906 года, в день смерти любимой дочери, Толстой записывает: «Сейчас, час ночи, cкончалась Маша. Странное дело. Я не испытывал ни ужаса, ни страха, ни сознания совершающегося чего-то исключительного, ни даже жалости, горя. Да, это событие в области телесной и потому безразличное. Смотрел я все время на нее, как она умирала: удивительно спокойно. Для меня — она была раскрывающимся перед моим раскрыванием существо. Я следил за его раскрыванием, и оно радостно было мне. Но вот раскрывание это в доступной мне области (жизни) прекратилось, то есть мне перестало быть видно это раскрывание; но то, что раскрывалось, то есть. "Где? Когда?" — это вопросы, относящиеся к процессу раскрывания здесь и не могущие быть отнесены к истинной, внепространственной и вневременной жизни».
Для Толстого смерть — это не разложение тканей, не гниение любимых людей, а спасение, настоящее «раскрывание» человеческого существа, необходимый ответ на важнейший вопрос жизни.
Вот еще запись в дневнике в последний год жизни: «Лежал, засыпая; вдруг точно что-то оборвалось в сердце. Подумал: так приходит смерть от разрыва сердца, и остался спокоен, — ни огорченья, ни радости, но блаженно спокоен; здесь ли, там ли, — я знаю, что мне хорошо, — то, что должно, — как ребенок на руках матери, подкинувшей его, не перестает радостно улыбаться, зная, что он в ее любящих руках».
Жизнь как момент волнения и ужаса ребенка, подброшенного в воздух. Мгновение проходит, и мы возвращаемся в любящие руки.
От Толстого-писателя ждали непогрешимости пророка, от Толстого-учителя — бескомпромиссности моралиста, от Толстого-проповедника — чтобы он подал пример праведной жизни. А он сам сомневался во всем мире, в себе и в Боге. Его секретарь Булгаков вспоминал: «Как раньше я любил Евангелие, так теперь я его разлюбил, — сказал мне Лев Николаевич за четыре месяца до смерти».
Он был плохим «толстовцем».
Невыносимая ситуация последних лет его жизни: жена и старшие сыновья терзают его слухами (оправданными), что он составил завещание, в котором отказался от авторских прав на все свои произведения. Будни проходят в бесконечных скандалах, Толстой и Софья Андреевна, находясь в одном доме пишут друг другу письма, потому что ненависть и любовь захлестывают и не дают говорить. Софья Андреевна узнает, что муж вел за ее спиной разговоры с Владимиром Чертковым, главным последователем Толстого, и что он с дочерями скрыли от нее составленное тайком завещание. Когда она, наконец, находит завещание, спрятанное в сапоге, пишет мужу письмо: «Ты каждый день меня как будто участливо спрашиваешь о здоровье, о том, как я спала, а с каждым днём новые удары, которыми сжигается моё сердце, которые сокращают мою жизнь и невыносимо мучают меня, и не могут прекратить моих страданий.
Этот новый удар, злой поступок относительно лишения авторских прав твоего многочисленного потомства, судьбе угодно было мне открыть, хотя сообщник в этом деле и не велел тебе его сообщать мне и семье.
Он грозил мне НАПАКОСТИТЬ, мне и семье, и блестяще это исполнил, выманив бумагу от тебя с отказом. Правительство, которое во всех брошюрах вы с ним всячески бранили и отрицали, — будет по ЗАКОНУ отнимать у наследников последний кусок хлеба и передавать его Сытиным и разным богатым типографиям и аферистам, в то время как внуки Толстого по его злой и тщеславной воле будут умирать с голода».
Ранним утром 28 октября 1910 года Толстой тайком ушел из Ясной Поляны.
Его уход не был последним бунтом. Бунтарь знает, ради чего восстает. Это был побег от всего, от бунта тоже. «От всего» есть только одно средство.