Вернулся Алимурза сильно рассерженным.
— Вот хромой черт, — бурчал он. — Кого только не наделил землей! А я, получается, у бога корову украл? Нет, отсюда я не уеду с позором!.. Наговорил семь верст до небес. И Голиев в моем доме останавливался, и что беженцев грабили… Вот Гета может подтвердить… Скажи, Гета! Ведь напраслина все?
— Тебе лучше знать, — уклончиво ответил Гета и вздохнул тяжело, так, будто ему было неприятно говорить об этом.
Землю Алимурза все же получил. И с таким усердием принялся за хозяйничанье, что поражал всех. Откуда только что доставал. Когда люди, бывало, косились на него, называли буржуем, он сердился и начинал кричать, что советская власть таких слов не простит. Сейчас, мол, большевики за новую политику в крестьянском и прочем деле взялись. Сейчас — смычка. Сейчас надо рабочих кормить, больше надо всего иметь. Такие громкие слова говорил, что даже Аппе, случалось, терялся.
Алимурза нанял людей, которые появились у нас из голодных краев, и начал строить дом из пяти комнат и длинный сарай. Заложил сад. Прибрал к рукам лошадь — подарок Аппе. Землю нашу запахал и засеял исполу. Правда, помогал строить нам новый дом.
Работы у «наших девочек», как мама называла нас, своих дочерей, было много, и радости хватало. Младшенькие подросли, за лето окрепли. Почти каждый день в поле работали — собственную кукурузу пололи. И земля отплатила добром — урожай выдался на диво. Наконец-то впервые за всю жизнь мы были с хлебом. Даже не верилось, а ведь половину еще взял себе Алимурза.
Наступил день Джиоргуба, — праздника урожая. Уборка к тому времени уже заканчивалась. У людей появилось свободное время, гуляли обычно целую неделю. Праздник этого года был втройне особенным — с землей и хлебом были люди. Подумать только, раньше, говоря ученым языком, из каждых сто дворов восемьдесят семь не имели земли. Теперь же не было ни одного «дыма» на селе, который бы не получил надела.
С утра началось веселье. Соседи шли к соседям, поздравляли с удачей, желали доброго здоровья и большого счастья. Мать приготовила к празднику домашнее пиво, была у нас и крепкая арака.
Отведав кушанья и угостившись, люди выходили на улицу, заводили песни и танцы. Женщины постарше отправлялись на завалинки и развлекались вязанием теплых носков к зиме. День был пасмурный, но теплый, безветренный. Пахло глубокой осенью. И я тоже подумала, что свяжу-ка я носки и свитер из белой мягкой шерсти, которую мать привезла из ущелья, и подарю Аппе. Он нам своего коня не пожалел, вот и мы отблагодарим его хоть таким маленьким подарком. Только я подумала так, как вдруг в стороне Арыкских гор — невысоких и лесистых — раздались выстрелы. Один за другим пять раз. Тревога! По такому сигналу поднимались все взрослые мужчины села в любое время дня и ночи, мчались, куда звала опасность.
По улице уже скакали два всадника. На первом, сельсоветском коне пригнулся Аппе — маузер на боку, винтовка за спиной. Сзади уцепился за председателя Умар, наш сельский табунщик. «Неужели табун угнали?» — успела я подумать, как второй всадник — молодой незнакомый парень с продолговатым лицом и длинным носом — крикнул: «Табун! Воры!»
— Боже мой! — заголосила мама. — Нет больше нашего коня!
На улице шумели переполошившиеся люди, что-то кричали друг другу. Я тоже не удержалась — побежала вместе со всеми в сторону Арыкских гор, будто могла, безоружная, помочь отбить табун.
Нас обгоняли мужчины, кто с охотничьим ружьем, кто с винтовкой, а кто и просто с кинжалом. Почувствовала страх за Аппе. Ведь там бандиты! Они, как шакалы голодные, шныряли в лесах и горах, и нет-нет да и ужалят — кого ограбят, где-то скот угонят, а то и сельсоветы подпалят, начальников советских убьют. Не хотели алдарские выкормыши смиряться перед советской властью, старое вернуть желали. Потому и наготове держали люди ружья.
В степи, далеко от села, нас обогнал отряд вооруженных милиционеров. Впереди на сером коне мчался легендарный начальник Хаджи-Мурат Дзарахохов, тот самый, который прислал в семнадцатом году к нам с ленинским декретом солдата Аппе. Сразу стало легче на сердце. Там, где Дзарахохов, там врагу пощады не будет.
Впереди над кем-то склонились люди. Может, раненый или убитый? Побежала что есть сил. На жухлой траве лежал окровавленный табунщик Дзабо, отец Умара. Взялся в лето табун пасти, в ночное ходить, чтобы к зиме купить лошадку или вола и вспахать полученную землю. Не было у горемыки ни кола ни двора.
— Шашкой, гады, — с трудом произнес Дзабо.
Пока мужчины связывали из черкесок носилки, со стороны Арыкских гор послышались выстрелы.