— А знаешь, что я придумал? — сказал при очередном «заходе» в комнату Хатагова Федоров. — Я подумал, что правильнее всего назначить Плешкова твоим адъютантом.
— И на эту должность он подойдет, — улыбнулся ничему не удивлявшийся Хатагов. — Мы ведь с ним пуд соли съели.
— И привык он к тебе, и парень грамотный. Хорошим помощником будет.
— Согласен! Без оговорок согласен!
— Ну, значит, и добро, — проговорил Федоров, уходя к себе.
А через несколько минут Хатагов был уже у него, и беседа продолжалась. Вдруг Хатагов спросил:
— Скажи, командир, посты мы правильно расставили?
— Заслоны, посты, охрана — сомнений не вызывают, — ответил Федоров. — А что?
— Да вроде бы пора им уже показаться.
— Их уже наверняка Плешков под свою опеку взял, — ответил Федоров и, взяв Хатагова под руку, предложил пройтись по деревне: — Ну их к черту, эти дела, голова распухла.
То ли их настроение передалось другим, то ли люди сами по себе вдруг обеспокоились — неизвестно. Но смутное предчувствие чего-то необычайного охватило всех.
Петр Емельянович Вербицкий и жена его Фекла Андреевна не находили себе места. Двое их сыновей были на фронте, в рядах Красной Армии, но не о них сейчас думала пожилая супружеская пара. Петр Емельянович не любил долго ждать. И в памятный тот день, когда у них в погребе мину для фон Кубе испытывали, он не стал дожидаться, пока механизм сработает, — уехал. И теперь вдруг пошел на рыбалку. А Фекла Андреевна ходила по дому, останавливалась перед иконой богоматери и, крестясь, шептала: «Господи, царица небесная, пусть свершится твой правый суд над извергом!» А потом подходила к деревянной кровати, на которой спала Мария. Осипова, когда бывала у них, и долго смотрела на подушку, на одеяло. Фекла Андреевна всей своей душой полюбила Марию, полюбила, как родную дочь, и вечно тревожилась о ней. С какой заботой помогала она укладывать в корзину яйца, кулечки с мукой, грибы, когда отправлялась Мария в свой страшный путь с двумя минами. Фекла Андреевна и бруснику тогда достала, и крупы у соседки на соль выменяла, и грибов в лесу насбирала, а перед дорогой поцеловала Марию и осенила ее крестным знамением.
Как ни медленно тянулось время, а день закончился. Потемнело кругом, и над Янушкевичами загорелись яркие осенние звезды. Где-то робко скрипнула гармонь. Потом смелее и увереннее зазвучали ее лады, и вскоре полилась в вечерних сумерках нежная мелодия белорусской песни. Она брала за сердце, проникала в самые глубокие уголки души и, словно окунувшись в живительную влагу, выплескивалась наружу грустными, проникновенными словами. В этих словах было все — и радость, и горе, и любовь. Да, неиссякаема вера в свой народ, в бессмертие своей любимой родины. Постепенно печальные звуки, отдаляясь, таяли, а им на смену приходили новые, вызывавшие другие чувства. Когда же гармонист перешел на мелодию самой любимой в бригаде Димы песни, казалось, сами Янушковичи подхватили четкие ритмы:
Хатагов и Федоров вслушивались в слова песни, а потом и сами стали тихонько подтягивать:
— Это хлопцы из группы Трошкова поют, — сказал Хатагов. — По голосам узнаю.
— Они от обеда откажутся, а песню споют. Я их знаю, — подтвердил командир.
Когда Хатагов и Федоров вошли в дом и увидели бодрствовавшую Феклу Андреевну, кто-то из них сказал:
— Что же вы спать не ложитесь?
— Рада бы заснуть, — отвечала она, — да сон от меня бежит.
…Во втором часу ночи по сонной деревне гулко простучали копыта, и у дома Вербицких спешился всадник. Это был командир группы, охранявший оперативный штаб и всю деревню Янушковичи, — Петр Трошков. Он быстро вошел в дом.
— Прибыли! Поздравляю вас! — крикнул он и бросился в раскрытые объятия комиссара и командира.
— Поздравляю! — повторил он еще раз, обнимая прослезившуюся Феклу Андреевну.
Поздравлять командира и комиссара действительно было с чем. Мария Осипова и сестры Мазаник справились с боевым заданием. Они сделали все для того, чтобы приговор народа над фон Кубе был приведен в исполнение.
И вот исполнители приговора — Мария и Галя, а с ними и Валентина — в объятиях Федорова и Хатагова.
— Так вот вы какая, Галя! — говорил Хатагов, глядя на Елену Мазаник. — Вот вы какая!