Капитан деловито, без тени улыбки, сказал:
— Вы находитесь на военном аэродроме. Мы, согласно приказу, должны вас задержать и установить личность. Все проверить.
— Я Юсуп… прибыл по вызову… Прошу позвонить начальству по этой радиограмме! — спокойно ответил комбриг и подал капитану бумагу.
— Я вас понимаю, — ответил капитан, — мы позвоним, проверим. Кстати, гранаты и оружие вам не нужны…
Хатагов отстегнул гранаты и положил на пол.
— Вот, пожалуйста, — проговорил он.
— Маузер, — мягче сказал капитан.
Хатагов улыбнулся и обратился к капитану:
— Следом за мною сядет «ПО-2». В нем мой адъютант Иван Плешков. Предупредите сержанта, чтобы он не пытался отбирать у него оружие. Этот подорвет и себя, и сержанта, но с оружием не расстанется.
— Хорошо, сейчас распорядимся, — ответил капитан.
Вскоре в блиндаж ввели высокого, стройного Плешкова, сплошь обвешанного гранатами и с автоматом на груди.
— Вы здесь, товарищ командир? — спросил он. — Что они, не ждали нас, что ли?
— Садись, Ваня, сейчас все утрясется, — отвечал Хатагов.
— Куда ему садиться? — рассмеялся капитан. — Он нас взорвет здесь.
Хатагова и Плешкова отвели в хату, предложили отдохнуть.
А утром с грохотом распахнулась дверь, и в хату вошел, вместе с капитаном, плотный генерал. Он сказал пароль и представился, а потом посмотрел на Хатагова и в присутствии капитана протянул к нему руки, обнял и расцеловал:
— Вот ты какой, Юсуп! Человечище! Не зря приходили в ужас гитлеровцы от твоих ударов… С приездом, дружище!..
— А Коля, мальчик мой, где? — спросил Хатагов капитана.
— Он отправлен в Москву на автомашине, товарищ комбриг, — ответил капитан.
Глава двенадцатая
ПОМНИТЕ ЛИ ВЫ ХАТЫНЬ?
(Вместо послесловия)
По-южному жаркий июльский день сменился прохладной ночью. От Дарьяльского ущелья веял легкий ветерок, доносивший ароматы горных цветов и трав, пьянящие запахи зеленых склонов Главного Кавказского хребта. Безоблачное небо опиралось своей темно-синей массой на белоснежные горы. Уходил на север берущий свое начало от вершины Казбека Арфаныфад — Млечный Путь, усыпанный мириадами звезд.
В такую пору и под таким сказочно ласковым родным небом на балконе новой квартиры Хатаговых на третьем этаже небольшого дома на улице Бородинской за накрытым столом сидели и вели мирную беседу два партизана — ветераны Великой Отечественной войны. Далекий шум Терека, разделявшего город Орджоникидзе на две части, ласкал слух, напоминая о времени таяния снегов на вечно белых вершинах гор.
Добродушная и щедрая хозяйка Раиса Борисовна старалась не мешать мужской беседе и время от времени обновляла стол: то подносила горячие, только-только испеченные пироги со свежим сыром, то сочные, с необыкновенным ароматом фидджины — блюдо, которое можно увидеть только на осетинском столе…
— Так, значит, ты решил ехать, Миша? — продолжая давно начатый разговор, спросил Хатагов.
— Ну, разве можно не поехать, Харитон! — ответил Михаил Уртаев, худощавый, невысокого роста крепыш с орлиным носом и черными усами. — И только с тобой, брат. На этот раз поедем вместе. В конце концов, надо и совесть иметь. Сколько лет прошло, а ты ни разу не проведал памятные места. А сколько людей там, в Минске, да и в Логойщине тебя знают. Скажу больше: твои боевые друзья тебя ждут!
— Верю тебе, Миша, верю, — вздохнул Хатагов. — Я даже завидую тебе. Ты и в прошлом году ездил. А я вот, бирюк бирюком, никак не вырвусь. Сколько лет прошло, а я и письмом даже не откликнулся на зов друзей! Стыдно и на глаза показаться!
— Что тут стыдного? — возразил Михаил Уртаев. — В самый разгар наступления тебя из бригады перебросили в Чехословакию. Так нужно было! И по многим причинам письма писать ты не мог. Это поймут все.
— Ты правильно говоришь, дорогой мой, — с этими словами Хатагов вынул из кармана конверт, передал Уртаеву. — Прочти! Это пишет Петр Трошков. В нашу газету «Социалистическая Осетия» прислал. Сегодня мне передали.
Уртаев взял конверт, посмотрел на штамп. Свежее письмо. Достал исписанные листы ученической тетради и начал читать:
— «Всем известно, какой вклад в дело разгрома врага внесли партизаны Белоруссии. Их насчитывалось только с оружием в руках четыреста сорок тысяч. Им помогали в их тяжелой борьбе тысячи и тысячи добровольцев-связных и подпольщиков.