Триста вооруженных до зубов эсэсовцев сжигали безоружных людей!
Теперь на месте каждого пепелища — памятник. Бетонные балки, напоминающие нижний сруб хаты. В центре — бетонированная стена, изображающая печную трубу. На каждой стене — синодик, перечисляющий имена и фамилии живших здесь людей. Венчается стена колоколом. Каждый колокол звонит — это голос Хатыни.
— Разве Хатынь одна! — говорит экскурсовод по Хатынскому мемориалу и, показывая на плиту из черного мрамора, читает: — «Фашистские варвары превратили в руины двести девять белорусских городов и городского типа поселков, девять тысяч двести сел и деревень. От рук оккупантов в Белоруссии погибло два миллиона двести тридцать тысяч советских граждан. Это никогда не будет забыто!»
За памятником — кладбище деревень. В каждой могиле — урна с землей, взятой с места сожженной деревни. На урне надпись — название деревни и число убитых жителей.
Звонят колокола Хатыни. Они призывают: «Люди добрые, помните, мы любили жизнь и родину, мы любили вас, дорогие! Мы сгорели живьем в огне. Наша просьба ко всем: пусть скорбь и печаль обернутся в мужество ваше и силу, чтобы могли вы утвердить навечно мир и покой на земле, чтобы отныне никогда и нигде не умирала жизнь в вихре пожаров».
Ветераны партизанских битв продолжают свой путь к Руднянскому лесу. Каждый кустик, каждый камень знаком им. Они беседуют меж собой: «А помнишь?..»
Юная Людмила Хатагова, сидя рядом с отцом, прислушивалась ко всему, все запоминала и с гордостью думала о героях, не покорившихся безжалостному и жестокому врагу.
МОИ СЕДЫЕ КУДРИ
Глава первая
СЛЕЗЫ ЧЕРНОГО РОДНИКА
Сколько уже рассказано былей разных и небылиц. Но никто еще не поведал истории моего деда, не рассказал про слезы его Черного родника.
Давным-давно это было, хоть и на моей памяти. Тысячи осетин покидали свои родные дома и уезжали за моря-океаны искать счастья, добывать кусок хлеба. Горького-несладкого. Гибли от злой воли, мерли с голоду в пути, терпели лихо и не находили желанной радости!
А в родной земле таились клады несметные, из-под гор били звонкие ключи, струились живой водой. В соседнем Алагирском ущелье серебро чуть не под ногами валялось. Отлили из него мастера-кудесники пудовую чашу изобильную и послали ее в дар царю-батюшке, чтобы подивился диву дивному. Мастеровой люд думал: порадеет и милость отеческую ниспошлет. Удивился царь и жадностью загорелся. Послал проверить и доложить, правда ли, что горы осетинские серебра-злата полны. Приехали слуги царские и доклад шлют: кладов несметных тут видимо-невидимо. И запродал тогда царь все Алагирское ущелье бельгийским да французским богатеям. И еще горше стало люду простому в наших горах. Тут скоро повадились иноземные кровопийцы с царскими грамотами и в наше Куртатинское ущелье. Гостями-кунаками назывались, на горы заглядывались, камешки всякие «на память» собирали, в сумки прятали: мол, «деткам на забаву». Деда моего с собой водили, чтобы он красоту здешнюю показывал и путь-дорогу указывал.
А гостям у нас отроду почет-уважение. Дед про себя хоть и смеялся: «Не гости, а бродяги-шаромыжники какие-то! Обувь свою дорогую почем зря изнашивают!..» — все же душой щедрой делился, ног своих не жалел.
Привел однажды иноземца к заветному Черному роднику в Ханикгоме, стал рассказывать, что по обычаю предков он посвятил родник этот покойным братьям. Нашел его в горах, вскрыл жилу, ухолил… Но иноземец уже не слушал про печальную судьбу-злодейку, которая раскогтилась над дедушкиными братьями, он вдруг повеселел, дотошно осмотрел Черный родник и достал со дна несколько блестящих камней. Все приглаживал и причмокивал: «Ай, спасибо!.. Не Черный это, Золотой родник есть!..» Дед только рукой махнул: «Бери, бери свои камни!» Чужеземец расщедрился, дал деду золотой кругляк и все повторял, точно боялся, что дед мой забудет: «Золотой родник, секрет есть… Никто знайт нельзя! Твой тайна — мой тайна!»…