Вот и говори после этого: зло ли тут верховодило или бедность с нуждой подначили на смертный грех.
Только беда на том не успокоилась. Черви и дальше точили ее. Пошли у деда моего сыновья. И их не обминула чаша горькая: раздором стал золотой кругляк, не от доброго сердца, знать, поднесенный. Все это я уже помнила. Каждый вечер только и разговору было, что о золотой пятирублевке. Особенно досадовал Алимурза. Не с собой же старик унес золото? — ворчал он, будто у отца его была спрятана куча золотая.
Однажды на ужин выдалось всего несколько ячменных лепешек, и опять Алимурза начал задираться. А тут еще, как на грех, мать моя недоглядела. Она была в сакле старшей хозяйкой и наделила Тоха, сына Алимурзы, обгорелым куском лепешки. Тох захныкал и со зла швырнул лепешку в огонь. «Своей Назиратке вон какой кусок, а мне — горелку!» — расплакался он.
— Нет мне здесь житья! — озлобился Алимурза и перевернул столик, на котором лежали кусочки лепешки и стояли чашки с кислым молоком.
Отец мой промолчал, сдержался. Но средний брат, Гета, накинулся на Алимурзу:
— Из-за пустяка на рожон лезешь! Может, за ружья возьмемся и стреляться начнем?
— И поделом будет! — крикнул Алимурза. — Отцовское золото запрятали… Детей моих голодом морите… Ну, нет. Хватит! С меня довольно!
Он поддел ногой валявшиеся на полу чашки, потом схватил обеими руками опрокинутый столик и швырнул его в угол. Детишки перепугались, заревели и бросились к своим матерям, уткнулись в подолы.
— Не семья, а прорва, чума вас бери! — кричала жена Алимурзы.
А утром Алимурза привел в саклю посредников, чтобы разделить имущество.
Братья возражать не стали: пусть будет по-меньшому.
— Делите, воля ваша, — сказал мой отец посредникам. По старшинству за ним было первое слово. — Но только по справедливости! Трое нас на белом свете. И все равны перед отцом…
Алимурза требовал себе большей доли. Дескать, у него сыновья. Они вырастут. Их надо будет женить. А за невесту придется платить калым, и немалый, — одно разорение. Пусть поэтому ему отдадут пашню. Ведь калым может быть истребован землей. И овцы, что имелись в хозяйстве, тоже должны достаться ему. Две свадьбы — дело нешуточное. И еще долю из сенокосного угодья. А братьям — это моему отцу и среднему брату — два быка захудалых да старенькую лошаденку. Мол, сыновей-то у них нет — одни дочери. Когда они будут выходить замуж, вот тогда пусть их отцы и берут за них калым — хоть землей, хоть овцами, хоть сенокосными угодьями. Обзаведутся хозяйством, разбогатеют, так что Алимурзе, может, придется к ним еще и в батраки наниматься. Наговорил семь верст до небес…
Долго спорили. Наконец посредники рассудили: поделить все между братьями поровну. Но Алимурза решил иначе:
— Все равно быть по-моему!
Тесно стало трем семьям под одной крышей. Косым взглядам негде было разминуться. Немудреная работа — можно бы и еще одну саклю сложить, чтобы злобой каждодневной не перехлестываться. Камня кругом хватало, и глины на обмазку не занимать у соседей. Да только откуда было взять клочок земли под эту самую саклю? Коль и два-то аршина не каждый в наших горах мог выкроить для покойника. А потусветную жизнь у нас считали за святость, оскорбить хоть и в малом мертвого означало навести на себя великий грех. Кинжалы и ружья шли в ход, чтобы наказать обидчика. Не от хорошей, видно, жизни вырубались в скалах могилы и строились на бесплодных камнях склепы…
Пришла весна. Отец мой и его брат Чета отправились в долгий путь за ячменными семенами. Пока ездили, Алимурза успел запахать всю родовую пашню и засеять тоже. День и ночь рук не покладал. И грозился еще:
— В Сибири сгнию, но вершка своего не уступлю. Что засеял — все мое!
Мать моя места себе не находила, металась и причитала:
— Вернутся мужики — быть страшной беде: не простят они ему, что он самочинно распорядился чужой землей…
Братья вернулись в полдень, когда Алимурза с ружьем за плечами кончал ровнять засеянное поле. Он и не заметил, как к нему подскочил мой отец. Опомнился, когда тот схватил его за шиворот и тряхнул, приговаривая:
— Ты, брат, не Чермен, чтобы делить алдарские земли, а я тебе не алдар… Задумал извести голодом моих детей! Образина бесчестная! — И так швырнул его, что Алимурза покатился кубарем по склону.
Со злости ударил палкой волов, которые поскакали вниз к роднику, таща за собой хворостяную борону.
— Так его, так! — Это Гета торопился на помощь отцу. Но тут раздался выстрел. И повалился отец мой на пашню. Только успел крикнуть: