Камень приятно греет пятки, песок щекочет стопу. По эту сторону скалы ветер сильнее и вовсю треплет волосы. У кромки воды я останавливаюсь и дышу всей грудью. Соль ощущается на языке, от ветра слезятся глаза, а море, прохладное, но не ледяное, касается моих ног. Вода непрозрачная, темная, глубокого зеленого оттенка, манящая. Как зачарованная, я сбрасываю одежду, полностью, оставляю на берегу даже немногие мои украшения. И, абсолютно нагая, как в момент своего появления в этом мире, медленно вхожу в воду. Холод сначала обжигает, но отступать поздно. Песок скользит между пальцев ног, течения постепенно обхватывают тело, вьются между бедер и коленей. Но тут дно внезапно кончается, и я с головой ухожу в воду.
Впрочем, я успеваю набрать полную грудь воздуха. Мне прекрасно известна глубина здешних вод. Толща воды отсекает дневной свет. Перед глазами лишь бесконечный полумрак и пузырьки воздуха, срывающиеся с моих губ. Я слышу гул, настолько монотонный, что к нему слишком легко привыкнуть, он становится схож с тишиной. Внутри воды я теряю ориентацию в пространстве, и только тусклый свет напоминает мне, куда плыть за глотком воздуха. Расслабленное тело застывает и покачивается, по мере того, как я выпускаю воздух из легких, опускается ниже. Конечности холодеют, безвольно раскинутые в стороны. Безвольно…
Грудь пронзает болезненный спазм, я обхватываю себя руками, от неожиданности выпускаю остатки воздуха и, глотая воду, в считанные секунды добираюсь до поверхности. Там долго кашляю, покачиваясь на волнах, утираю горькие слезы и соль с губ и глаз. И в полдюжины гребков, брызгая водой во все стороны, будто впервые плыву, добираюсь до берега и падаю, вцепившись пальцами в песок. Глаза приходится закрыть. Изоляция от окружающего мира в толще темной воды слишком напоминает запертое темное купе, светлый на солнце песок — белеющую в полумраке кожу, шелест волн — обреченный шепот, а мое тело испытывает такой же холод, как…
Я не вспоминаю. Нет, я не помню ничего, уговариваю себя, утыкаясь лбом во влажный и холодный песок. Несмотря на температуру, продолжаю лежать ничком, как жертва катастрофы, выброшенная волнами на берег. Когда слезы заканчиваются, а дрожь сотрясает меня действительно по причине холода, а не эмоций, я встаю. Чувство безнадежности пропало, так же как ощущение собственного бессилия и жалости к жертве. Сильный порыв воздуха слизывает каплю соленой воды с влажной кожи, нос забит, сухие глаза режет. Я быстро одеваюсь, вещи мгновенно становятся мокрыми. Перед тем как покинуть этот крошечный островок дихотомии — белый песок и темное море, мрачные глубины и слепящее солнце, я еще раз смотрю вдаль, на волны и острые скалы, и дышу, поглощая всей своей сущностью горько-соленый ветер.
6. Зелье ведьмы
Дверь в башню легко поддается, даже не скрипнув. Неужели кто-то посещает это место или даже гостит здесь сейчас? Мои старшие родственницы редко заглядывают сюда с тех пор, как уехала я и стали совершеннолетними мои одногодки ведьмы. Да и ведьмы никогда не сидят на месте.
Внутри прохладно. Свет едва проникает через пыльные витражи прихожей, а слишком толстые древние камни не могут прогреться за день. Дверь с лязгом закрывается, я остаюсь отрезанная от остального мира в полумраке пыльного зала. Помещений внутри Птичьего клюва немного: десяток жилых комнат в левом крыле, библиотека и учебные классы в башне, гостиная, кухня и лаборатория в правом крыле.
Прихожая, она же приемная, она же место общего сбора, всегда поражала меня и высотой потолка, и неисчислимым количеством надписей на своих стенах. Это было своего рода традицией — оставить в память о себе свой жизненный девиз на этом древнем камне. Когда бы я ни навещала башню, всегда надолго замирала в приемной, рассматривая, расшифровывая, распутывая строчки. Если бы можно было зажечь монументальную люстру, зависшую где-то над моей головой, то я бы в очередной раз убедилась, что надписями покрыт и потолок. Многие поколения ведьм оставили здесь свой след, но это и не удивительно, ведь ранее в этих стенах было что-то наподобие небольшой ведьминской школы.