— Обещаю их не обижать, — прижимаю руки к груди и церемонно кланяюсь. Ктена смеется, громко, искренне, от недавней печали не осталось уже и следа. Напоследок я спрашиваю:
— А скажи, почему ты не хотела ехать в Феникс?
Ктена смущается, хотя вопрос довольно обычный. Она бормочет что-то в кулак, кажется, кляня себя в чем-то, а потом отвечает:
— Город, на самом деле, мне очень нравится. Даже не смущает, что эти земли гораздо беднее Манияра. Но все беспокойства из-за истории моей семьи, — она наклоняется и, глядя мне в глаза, шепчет: — Мне так стыдно за них! Они подвели своих радетельных, своего оберега и его семью! Из-за этого я даже район выбрала такой, чтобы не встретиться ни с кем из Флеймов. Мне кажется, что если кто-то из них на меня посмотрит, то сразу узнает тех самых Хаттов из Фишера. И тогда меня точно разобьет паралич или молния поразит… Правда, глупости?
Ктена подхватывает пустые тарелки и исчезает в гуще людей. Мне остается лишь жевать безумно вкусную лепешку, слишком вкусную. Мысли о проклятье не глупости, они поддерживаются традициями и за этот счет существуют. Но даже если бы прокляли мои предки когда-то давно род Хаттов, то оно снялось в тот момент, как меня подобрала Ктена, или чуть позже, когда она меня накормила. Потому что ни одна старая обида не стоит дороже отличной компании, вкусной еды и темно-алой настойки на красной релле.
11. Чужое благо
Шум в кафе не стихает, даже когда время начинает неукротимо близиться к полуночи. Музыканты постепенно переходят от резвой плясовой к более медитативной фоновой музыке. Посетители — распыленные, разгоряченные, надышавшиеся алкогольными парами и сытно закусившие — теперь что есть сил перекрикиваются не только между соседями по столику, но и активно беседуют со всеми в окружении. Компании больше не придерживаются своих границ, все перемешалось и объединилось. Все, кроме меня.
Не нужно многого умения, чтобы избежать этого порыва единения от людей вокруг. Я сижу за особенным столиком вполоборота к другим посетителям и не ищу чужих взглядов, а, если кто и окликнет меня, то я не поднимаю глаз. В другом настроении все, возможно, происходило бы иначе, но сейчас для меня не самое лучшее время, чтобы забываться во всеобщем веселье.
Как и все в моем поколении, я особо не придерживаюсь старых обычаев. В другую эпоху мне стоило бы запереться в высокой башне на восемь поминальных и три восхвалительных дня. Сейчас же я просто отпиваю очередной крохотный глоток из рюмки. Память душит. Горячая волна сожаления и ощущения упущенной возможности накатывает, погребает с головой, давит на барабанные перепонки. Веки нестерпимо жжет. Я сжимаю губы: еще немного, и по щекам снова покатятся слезы. Не хочется так выделяться среди всеобщего веселья. На столе, как назло, ни одной чистой салфетки.
С шаткой надеждой проверяю карманы, ищу потерянный еще в Викке платок. Надо бы уничтожить все следы своих переживаний. Платка, конечно, нет. Слезы начинают катиться неожиданно. Они не похожи на те, что лились из-за настойки, это просто слезы, просто печаль.
— Возьмите мой, он чистый.
Из-за моего плеча появляется мужская рука с платком в жизнерадостную розово-карминовую клетку.
— Спасибо, — неловко благодарю и тут же скрываю лицо в мягкой, слегка пахнущей лимонником ткани.
Когда картинка перед глазами становится четче, неизвестный доброжелатель обретает облик. Первым делом в глаза бросаются нетипичные для уроженцев земель Флеймов черты лица: слегка раскосые глаза, острый длинный нос и короткие брови. Кожа у незнакомца даже в полумраке «Под аптекой» имеет явственный бронзовый оттенок. Постепенно к образу добавляются черные слишком прямые волосы и маленькие, прижатые к голове, уши. Передо мной, можно сказать, типичный представитель южно-западных земель. Если бы не акцент, характерный для земель Флеймов, и еще одна странность. Мне из-за особенностей моей работы, происхождения и переездов встречается немало людей. Но такого тощего южанина я вижу впервые. И он, к моему удивлению, не узкий в плечах, не истощенный на вид, да и вообще выглядит довольным жизнью. Только рубашка приталенного кроя из тонкого летнего шелка, модного в Викке в этом году, не скрывает выпирающих худых ребер, торчащих ключиц и костлявых верхних конечностей.
— Алилль, — представляется он и громким шепотом подсказывает: — Дома меня кормят, если это вас заботит, просто вырваться с работы домой получается не так часто, как мне того хочется. А за работой и поесть некогда.