— У меня был курс истории магии и изначальных ритуалов, — начинаю объяснять я, и Фьюрин тут же перебивает:
— Ты же из колледжа алхимиков? Тогда неудивительно. Я уверен, что преподавала ритуалы моя тетушка Эрула Калита, этакая седая старушка с командным голосом. Ей уже давно за семьдесят, но студенты ее боятся и сегодня. Предки, я и сам эти ритуалы наизусть только из-за нее помню!
— Да, она самая, знающая Эрула Калита, — я киваю и, сама того не ожидая, втягиваюсь в разговор. Когда я использовала обряд, то во многом импровизировала. Теперь же мне интересно, как оценит мои действия другой человек.
Фьюрин в моих глазах постепенно обретает черты. Предки! У нас даже общие знакомые есть, не только интересы. Это уже не просто мужчина на дорогом авто, «лощеный хмырь», непрошеный жених, проблемный и сумасшедший оберег. До этого момента я едва ли помнила его лицо и мало что знала о нем, кроме смутных воспоминаний из прошлого и совершенно идиотского диалога в поезде. Сейчас в свете закатного солнца он выглядит по-другому: более открытое выражение лица, его черты менее острые, чем мне запомнились, совершенно другой взгляд — любопытствующий, заинтересованный, оценивающий.
— Так, сразу мне скажи, — он чешет указательным пальцем слегка длинноватый нос. — Сексом в полном смысле этого слова мы с тобой не занимались, ведь так? — и, дождавшись моего кивка, он продолжает: — С кровью все ясно, я нашел царапины у себя на ребрах. Это ты правильно: оставить метку там, где не сразу увидят другие. Если секса не было, то в качестве влаги и жажды можно использовать… Слюну?
— И слезы.
— Ага, сходится, — загибает он пальцы. — Тогда «плоть отдана тебе»…
— Все-таки пришлось залезть тебе в штаны, — с трудом сдерживаю я улыбку.
— Предки, мне хочется покраснеть, как это было в мои пятнадцать, — прячет взгляд Фьюрин и фыркает: — А что, мальчишки тоже волнуются! Первый поцелуй и все такое… Мы с Даллой больше смеялись, чем обжимались…
— Твоя жена? — я слышу в его голосе грустные ноты — то, как он упоминает женское имя.
— Да, сорочья болезнь, — морщится Фьюрин. — Несмотря на все настои, она продержалась всего семнадцать дней.
— Я сожалею.
— Боль все еще со мной, — он прикладывает ладонь к груди. — Хотя она больше не имеет надо мной власти. Я решил снова жить… Но к утопленнику грусть и печаль! Как только я выбрал быть живым, твой дядя едва не удушил меня: обратно делегацию отправили в вашем пыльном чудовище, которое имеет странное название «вагона высшего уровня комфортабельности для особых гостей».
— Да, есть такой, — я глупо хихикаю, потому что помню этот ужасный вагон — душный и бархатный.
— Ты уже не выглядишь как при смерти, — внезапно Фьюрин подается вперед, рассматривая меня. От пристального внимания мне даже неуютно, я поправляю складки тяжелого роскошного, но душного и узкого платья. В комнате слишком жарко для такого наряда.
— Мне помнится, ты не хотела со мной связываться.
— И сейчас не хочу,— я честно отвечаю ему.
— Тогда тебе нельзя было подписывать тот договор, — хмурится Фьюрин. — Хватило и того, то ты сама нас связала по древнему обряду. Повернуть такое было бы сложно, но возможно. А сейчас…
— У меня не было выбора, — продолжение беседы мне не нравится. Я отворачиваюсь к окну. Солнце уже скрылось за горизонтом, но его последние лучи подсвечивают тяжелые тучи, которые заволокли небо. Вот почему мне настолько душно, что кружится голова.
— Ясно, — медленно проговаривает Фьюрин, и мне совсем не хочется знать, что именно он слышал и видел, что успел проанализировать и узнать. Мне интереснее темные небеса, но все равно я вздрагиваю, когда он упоминает Амира. — А твой брат весьма деятельный молодой мужчина. Хотя мне не импонирует эта резкость. Согласен, иногда, чтобы построить что-то новое, нужно сравнять с землей старое. Но такие игры с будущим множества людей, что проживают на этих землях, еще никого не доводили до добра. Когда мы с ним сегодня встретились, я думал, что первым делом Амир Виктор Флейм потребует разорвать договор о браке… Всем известно, что ты его подписала не по своей воле.
— Он не потребовал, — шепчу я, изо всех сил сосредотачиваясь на красном пятне у самого горизонта — последние закатные лучи.
— Да, ты права, — Фьюрин кивает. — Его первый вопрос был о таможенных пошлинах. Кажется, тебя это не удивляет.