А вернувшись домой после демобилизации, Иван сразу же пожалел, что вернулся: тоска и отчаяние навалились на него, аж белый свет стал не мил, хоть врезайся в первый же столб с разбегу.
Загулял. Отощал. Одичал.
С Олей встретиться не удавалось. Раза два увидел издалека, да и то под ручку с тем… Пойти к ней духу не хватало.
Стороной, через людей, разузнал всю подоплеку Олиного замужества. Он — вот ведь и теперь, через столько лет, не поворачивается язык назвать его по имени! — в общем, Гермоген Верхотуров, переименовавший себя в Германа, был военторговским работником. Демобилизовавшись, привез домой полно всякого добра. Олина мать к тому времени и вправду совсем слегла, и свое сватовство Верхотуров обставил так, что Олино замужество — единственное спасение матери. Но мать умерла в тот же год, через четыре месяца после свадьбы. Может, и впрямь умерла спокойной за счастье дочери. Только для нее, для Оли, овчина не стоила выделки… Или как там говорят, как судят в таких случаях?.. Верхотуров вновь пошел по торговой части — стал какой-то шишкой в райпотребсоюзе, но перевозить жену в район не торопился, осчастливливал ее наездами и прохаживался с нею под ручку по селу — туз тузом. По ее же виду никак нельзя было сказать, что такое счастье ее красит.
А он-то, Иван, возвращаясь в село после армии, хотел своей чистой, новой и счастливой, но без НЕЕ, без НЕЕ, жизнью допечь ЕЕ и заставить пожалеть, что, не подумавши как следует, плюнув на прежнюю любовь, вышла замуж за какого-то там Гермогена. Хотел, хотел Иван именно такой жизни, а тут сам запил, одичал. Встречаться с нею боялся…
Однажды, хмельной, все же столкнулся с Олей лицом к лицу. Сейчас-то можно смело предположить, что она сама нашла его. Увидев ее, Иван онемел, окаменел. Подойдя совсем близко, Оля торопливо, чуть не плача, попросила:
— Ваня, лучше убей меня, убей!.. Только не позорь себя так! Что же ты делаешь?!
Иван отчаянно пытался собраться с силами и заматериться на все село, на весь мир, да не находил за душой ни одного матерка. Помнится, губы только шлепали да глаза хлопали. Вот и весь герой.
Опомнился, когда Оли не было не только перед лицом, но и нигде на улице.
Тут-то он, кажется, и выматерился — про себя, для себя, на себя, на всю дальнейшую жизнь вперед.
8
Однажды Ивана вызвал к себе председатель колхоза.
— Вот что, парень, не хватит ли тебе дурака ломать? Тут такое дело — требуют направить человека на курсы комбайнеров. Поезжай. От греха подальше. Потом, может, спасибо скажешь.
Иван поехал.
А перед тем как уехать, ненароком встретил свою будущую жену.
Шел он домой из МТС, оформив нужные документы, и на грязной, непролазной осенней дороге набрел на заглохший трактор. У его закопченного бока возилась Нюрка Копыркина, трактористка милостью войны, односельчанка, бой-девка, не лазившая в карман за матерками. Ее побаивались не только парни-ровесники, но и бывалые мужики-фронтовики.
— Пыхтим? — бодро спросил Иван.
— А пошел бы ты… — длинную-длинную дорогу указала трактористка.
— Чего же ты так-то, может, я помочь тебе хочу?
Нюрка даже не взглянула на ошарашенного Ивана. Лицо ее было мазутно-чумазо, особенно захватан нос, а уж под носом и вовсе сиял сапожный глянец. И одета бог знает во что: вместо юбки — ватные штаны под сапоги-кирзачи, потерявшие всякую форму, на плечах — то ли куртка, то ли кофта, то ли вовсе полупальто, словом, со стороны, на вид, и не поймешь, мужчина или женщина перед тобой, только маленький росточек выдает да вот личико, хоть и чумазое, но миловидное.
Ивану до рези в сердце стало жалко ее. Он не пошел дальше, подождал, пока она кончит копошиться в нутре трактора, и взялся за заводную ручку. Трактор почихал-почихал и завелся.
— Сильный… — не то похвалила, не то просто отметила Нюрка, локтем оттирая нечаянного помощничка в сторону.
— Что же ты, дева, — осмелел Иван, — столько лет без войны живем, а все на тракторе маешься? Работы полегче, что ли, не найдешь для себя?
— А вы, бугаи, еще не нагулялись!
— Вот я, один бугай, как раз еду учиться этому делу.
— Ну, когда вернешься — поговорим.
Больше ни слова не было сказано между ними, просто им не о чем было еще и говорить, а вроде как цыганка нагадала судьбу…
Через полгода Иван вернулся домой с цветастой шалью за пазухой, купленной на жестоко сбереженные деньги. Больше никакой котомки при нем — гол как сокол.
— Вот он и я! — сказал он Нюрке. — Давай теперь, как уговаривались, потолкуем.
И накинул на плечи онемевшей девке ту цветастую шаль. Любви никакой, конечно, пока что не было, было простое желание хоть кого-то осчастливить, да и свою несчастную головушку к чьему-то плечу приклонить.