Это все внешнее! А что у него внутри — даже боязно подумать, не зря же его вечно трясет и не отпускает. Где и когда он, отец, прозевал? Или все это дал сыну город? И как теперь с ним? Одна надежда на совместную работу в поле…
Иван Васильевич налил супу в большую семейную чашку, позвал причесывающегося Гришу:
— Айда, механизатор, похлебаем горяченького на день грядущий! — И, чтобы разговорить его, добавил как можно шутливее: — Хороши волосы твои, только вот боюсь, в поле, на комбайне, к вечеру мешок пыли в них накопится.
— Долго ли в речке прополоскать! — резко, не принимая шутки, ответил Гриша и рывком, как бы продолжая физзарядку, подсел к столу. И тут же возмутился: — Что, у нас тарелок нету, что ли? Удобнее же из тарелок!
— Удобнее. А матери ты хоть раз в жизни помог вымыть посуду? Ей вот нас надо накормить, со скотиной управиться да на работу бежать со всех ног.
— Могла бы уж и дома сидеть, — больше для себя проворчал Гриша и шумно схлебнул с ложки.
— Это ты ей самой скажи. Может, тебя и послушается.
— Ну, с вами каши не сваришь!
Отец промолчал, чтобы не нагрубить ответно. Только успокоившись мало-мальски, тихо-мирно сказал:
— Ты бы сначала хоть прикинул, сколько мы с матерью до тебя этой каши сварили. Даже из ничего иногда умудрялись сварить, чтобы вас всех на ноги поднять…
Сын ответил резко и грубо:
— Я совсем не о том говорю!
Ах какой хороший обычай был раньше за крестьянским столом: щелкать ложкой по лбам строптивых сыновей! Иван Васильевич мысленно и врезал Грише по лбу тяжелой ложкой-нержавейкой, аж у самого рука заныла. И даже это мысленное наказание каким-то образом дошло до сыновнего сердца:
— Ты чего? — оторопело спросил Гриша, испуганно уставился на отца.
— А ничего. Кажется, наши проехали мимо…
10
Нет, не получилось это утро первого совместного выезда в поле таким, каким оно было задумано Иваном Васильевичем.
Ведь как он хотел?
Думал, выведет он свой мощный, еще не старенький мотоцикл с коляской, который еще не посрамит заботливого хозяина, послушно выполнит все фигуры высшего земного пилотажа, — выведет его и, проверив при сыне всю звериную, урчащую от избытка сил мощь машины на холостом ходу, предложит Грише сесть за руль, а сам скромненько заберется в коляску и даст знак: «Полный вперед!» И мотоцикл их помчится по улице, управляемый теперь не им, заслуженным механизатором, а сыном, сыном, только нынче, вот сегодня, начинающим свой трудовой путь, и сын-то хорош, не придерешься, красавец даже — только и остается, что гордиться им открыто, беззастенчиво.
Как-никак исторический момент, если не для всех односельчан, то для семьи Бавушиных это уж точно!
Старики и ровесники отца, молодежь и желторотые мальчишки-девчонки — все будут пялить глаза на этот первый совместный дружный выезд в поле отца и сына, будут наматывать себе на ус: вот как надо начинать жизнь, чтобы впереди все было хорошо.
А получилось что?
Получилось совсем нехорошо…
Позавтракав, он кинулся из избы, попросил сына не задерживаться очень-то. Кинулся, чтобы подать мотоцикл к воротам, как, говорят, раньше подавали карету к парадному подъезду. Выбегая, видел: мать, как все матери на свете, уталкивает в его всегдашнюю полевую сумку необычно много всякой провизии, видно, больше ради сына.
Мотоцикл Иван Васильевич держал в гаражике, склепанном из железных листов и пристроенном сбоку к конюшне, выезд был прямо на улицу. Иван Васильевич не любил, чтобы во дворе, где всегда полно скотины, разило бензином и выхлопными газами.
Пока открывал гараж, выводил мотоцикл и проверял его, сын вышел из калитки, шумно, шатко-валко и в то же время подчеркнуто высокомерно, уже готовый закинуть в коляску сумку с едой и не замечающий ни ясного неба, ни славно распаляющегося солнца, ни кур под ногами, — словом, весь нездешний. Подойдя, небрежно бросил:
— Батя, давно бы пора «Жигули» завести!
Батя… Ни один сын еще не называл его так не по-здешнему. Все — папка, папа да пап. Ну, старшие сейчас иногда «отцом» назовут. А этот, что, стыдится таких простых слов? Или считает себя чересчур взрослым?
Батей у нас если кого и назовут, так только дедушку. Ты, сопляк, еще народи кого-то, потом уж величай меня батей!
Всхохотнул Иван Васильевич и тут же, как во все эти дни, не давая разгореться нехорошим своим чувствам, засуетился, залебезил: