Светка Верхотурова!.. Младшая дочь Ольги Козыревой!
Да что же это такое, в конце концов! Неуж судьба опять удумала посмеяться над ним?!
Светка Верхотурова… Такая славная девчушечка, вторая Оля Козырева, для чего-то воскресшая в обновленном и улучшенном обличье. И была она Ивану Васильевичу так мила и дорога, что он прощал ей даже что-то гермогеновское, проскальзывающее в ее лице при внимательном пригляде. Прощал из-за ее матери — Ольги Козыревой. Ольгу он до сих пор не мог называть Верхотуровой.
Света Верхотурова… Ведь что она учудила нынче в марте — опять в марте, приблизительно в те же памятные дни…
Иван Васильевич с Анюрой затеяли справить свою серебряную свадьбу, коль уж в свое время настоящей свадьбы у них не было. Настряпали пирогов, нащипали пельменей и всего прочего, что на свадьбах положено, накупили вина всякого и созвали всю родню, какая сыскалась, друзей-приятелей, старшие сыновья наехали с женами, и — загудела свадьба. Ничем не хуже настоящей.
В самый ее разгар в избу вереницей ввалился какой-то странный народ — мал мала меньше. Это оказались школьники, предводительствуемые Светой Верхотуровой. Поздоровавшись вразнобой, почему-то прямиком прошли в придел, ненадолго притихли там, замерло и сбитое с толку застолье, — и вдруг из-за занавески, висевшей на двери придела, как на сцену, вывалили в избу.
Выстроившись полукругом в два ряда, все в белых рубашках и кофточках, при красных галстуках, запели и задекламировали что-то очень даже подходящее, словно специально готовились к такому выступлению. Исполнили даже по заявкам невесты и жениха их любимые песни, хором пожелали долгих лет жизни и семейного счастья.
Растроганные «молодые», можно сказать, прослезились. Ладно, кто-то из своих догадался одарить гостей немудреными гостинцами, конечно, не очень подходящими, поскольку никто не ожидал их прихода, ну да ведь свои люди.
— Анна Степановна! Иван Васильевич! — сказала сама Света звонким и прозрачным, как стеклышко, голосом, и было видно, как она волнуется. — Поздравляю вас с хорошим вашим юбилеем — серебряной свадьбой и желаю вам счастья! Счастья вам, «молодые»!
Почокалась с ними через стол, испуганно взглянула на рюмку в руке, ойкнула и храбро выпила до дна.
Иван Васильевич слушал и видел, какими огромными глазами смотрит на него Света Верхотурова, словно это и впрямь смотрит сама Оля Козырева — из своего далекого, ой из какого далекого далека!
Ну не странное ли дело: Иван Васильевич напрочь не понимал родного сына Гришку и такой прозрачно-ясной и понятной казалась ему эта Светка Верхотурова, по сути совершенно посторонняя для него девчушка.
Привычный с юности жить по железному закону «надо — значит, надо», Иван Васильевич признавал и любил в людях прежде всего приверженность делу, и всякое отступление от этого не принимал, не терпел.
Он не знал даже толком, кем работала Светка в Доме культуры, на кого она выучилась в своем культпросветучилище. Да разве в должности дело? Ведь вот могла же она просто отмахнуться, прослышав о серебряной свадьбе Бавушиных, так нет, собрала школьников, на ходу что-то такое сварганила, привела свой отряд и успела поздравить старичков со столь знаменательным событием в их жизни. Можно себе представить, как она бегала и суетилась в этот день, горела ярым пламенем. Это только тому, кто ничего не делает, кажется, что такое дается легко и просто.
Словом, Света горит на своей работе, любит свое дело, — а это уже много, так много, что хватит на всю твою жизнь.
А взять сына Гришку — чем он жив? Поди разберись… Накачивает мускулы, знает приемчики, а к работе пока что не очень-то рвется. Хорошо знает, что-что ему положено, так вот то положенное вынь да положь ему, обрадуется, если поднесешь на тарелочке, да еще с золотой каемочкой.
В чем же преуспела Ольга Козырева в воспитании своей дочери, в чем прошляпил, проглядел Иван Васильевич своего Гришку?
Иль с легким сердцем списать все на нынешнюю жизнь, столь быстротечную будто бы, что мы не успеваем и в затылке у себя почесать? Будто бы нынче вся жизнь свернулась в один сплошной клубок из жгучих вопросов…
— Вот ведь напасть-то где! — сказал Иван Васильевич сам себе в сердцах. — Дались же мне эти жгучие вопросы, будто своих дел не хватает!
Он сидел во дворе, на крылечке, на самой последней ступеньке, вернувшись с работы и собравшись разуться, да так и застыв в задумчивости.
Вся скотина была уже во дворе. Корова шумно дышала в своем темном закутке под навесом. В конюшне, чего-то деля, визгливо поругивались свиньи. И только овцы чутко застыли на свободном пятачке двора, часто-часто жевали жвачку, уставясь темными глазенками на хозяина так настороженно, словно собрались задать стрекача бог весть куда при малейшей попытке посягнуть на их покой.