Солнце село уже давненько, но закатная сторона неба стояла светло и ясно выше крыши навеса, а в щели и поверх задних ворот прорывалась с такой силой, что в сутеми двора лежали четкие полосы света и тени.
Оказывается, Иван Васильевич подспудно давно уже прислушивался к негромкому говору и возне за задними воротами на огороде. Глянул поверх ворот и оторопел: младший сынишка Павлик, желторотик, четвероклассник, изловчившись, в один миг перекинул через себя этого дылду Гришку, и тот грузно упал на проросшую лебедой кучу навоза.
— Во! Теперь получилось! — похвалил Гриша, вставая как ни в чем и не бывало. — Только еще резче надо проводить прием. Понял, еще резче!
— Ага! Ага! Понял! — с восторгом, взахлеб согласился Павлик, тут лее собравшись для повторного броска.
Иван Васильевич резко распахнул ворота и, неожиданно даже для себя, закричал:
— Ты чему его обучаешь, паршивец!
С Гриши будто слетели все его боевые доспехи и бойцовский запал, и стал он опять высокомерным и чужим, как все эти дни. Павлик же смущенный, но и не желающий расстаться со своей радостью победителя, призвал порадоваться и отца:
— А мы приемы самбо изучаем, пап!
И тут же получил от брата хороший подзатыльник.
Ивану Васильевичу уже было неловко от своего столь резкого, может, и лишнего вмешательства в игру сыновей, и он хмуро спросил:
— Вы хоть знаете, желторотики, что такое самбо?
— Самооборона без оружия, — нехотя, на всякий случай отступая от брата, объяснил Павлик. — Это когда…
— Вот. Это когда ты без оружия, а на тебя вооруженный со смертным умыслом прет. На вас-то кто же тут, в селе, с оружьем пойдет?
— А если мальчишки драться полезут?! — возмутился Павлик. — А если драка?!
— И дерись. На равных. У тебя самбо, а у противника — простая охота начистить тебе морду. Он идет на честный бой, а ты ему без всяких яких — ниже пояса. Вот ведь что получается, братья-разбойники, а?
— У нас же спортивное самбо! — бросил Гриша.
И как при этом искривил губы! У отца аж зубы заныли и горечь заполнила рот.
— Спортивное… Спортивное… Спорт, как я понимаю, дело коллективное. Организованное. Им в подворотнях и на задворках, без догляда, без тренера, не занимаются. Да и, как я понял, вы готовитесь на тот случай, когда… ну, кто-то ненароком полезет на вас… Будет ли тогда время заманить противника на кучу навоза? Иль постелить соломку? Вы это бросьте мне, сынки… Чтобы я больше не видел вас за этим занятием. Проломите голову кому-то, свернете шею… Вы-то, может, и переживете… Только вот я не знаю, что со мною тогда будет.
Сыновья молчали, потупившись. Иван Васильевич понял, что слова его не дошли, не приняты ими.
— Говорю же: вы-то, ученые, легко можете сбить с ног неуча, только ведь человек-то, не готовый, так может сверзиться, что и шею запросто сломает. Тогда уж…
— Тогда уж лучше домой не приходите, да? — перебил запальчиво Гриша, кажется, не без умысла приводя слова из житейской шутки-присказки: «Смотри, утонешь — лучше домой не приходи!»
— Домой не приходите? Куда вы денетесь… Только вот мне самому куда-то придется податься.
Всей спиной ощущая прибитую тишину, пошел к огуречной гряде, будто затем и выходил на огород. На полпути догнал его звенящий голос Павлика:
— Мамка собрала уже все огурцы!
— Ну и ладно нето. — Иван Васильевич вернулся к воротам. — Пошли-ка в избу, знать-то ужинать пора…
12
Сын почувствовал, что ли, настороженность отца — и на работу, и домой стал удирать один, на попутных. А сегодня в обед не пошли вместе со всеми на полевой стан, куда привозили горячий обед из совхозной столовой. Жара стояла такая, что хотелось чего-нибудь холодненького, лучше всего — ключевой воды.
Иван Васильевич с утра под одной из соломенных копешек припрятал собранный дома холодный обед: окрошку, вареные яйца и простоквашу, и теперь задержал сына у комбайна, соблазняя его этим холодным обедом, а на самом деле собираясь наконец-то поговорить с ним по душам. А то ходят оба, понимаешь, дуются не дуются, а разговаривать по-человечески не могут. Одна работа и держит их вместе.
На своем рабочем веку Иван Васильевич перевидал всяких трудяг и работничков, так что уверенно мог судить-разбираться в том, кому дается работа, а от кого бежит без оглядки. Первый верный признак того, что перед тобой истинный труженик, — это несуетность глаз и рук, их сосредоточенное спокойствие и нацеленность.