Иван Васильевич обрадовался тому, какие широкие и сильные ладони у Гриши, когда он их положил на штурвал комбайна. Но тут же пришлось закусить и губу: сыновьи руки забегали, засуетились, как бы не находя себе места, а в глаза его и заглянуть нельзя — до того они стали суетливыми, увертливыми. Думая, что Гриша попросту стесняется его, отца, Иван Васильевич велел остановить комбайн, будто бы по делу сошел на землю, заглянул туда-сюда в нутро машины и махнул рукой, разрешая трогаться самостоятельно. Пока одолели один прогон, пришлось несколько раз останавливать комбайн: то двигатель забарахлит, то еще какой-нибудь узел. И нельзя было сказать, отчего это: плохо ли отремонтирован агрегат, ни к черту ли не годится комбайнер, сидящий за штурвалом. Неисправности, только укажи, Гриша устранял быстро, видно было, машину он знает, теоретически подкован неплохо. В общем оказался хватким к работе, совсем не таким, как могло показаться дома. Может, все дело в малом опыте, вернее, в полном отсутствии его? Если только так, то это дело наживное, сынок…
Ивану Васильевичу вдруг пришло на ум неожиданное сравнение. Второй сын его, Петька, пареньком как-то занялся фотографией, да так настырно, что стал ночи ухлопывать на это. Он, помнится, сильно переживал, что научился делать негативы, а позитивы никак не получаются. Не так ли и у Гриши в отношении к жизни: пока негативы только научился делать? И эти негативы хорошо у него получаются, даже слишком. Пожалуй, самое время подсказать, как делаются позитивы жизни. Не прозевать бы нужного момента…
— Как я погляжу, Гриша, толк из тебя выйдет.
— Толк-то выйдет, — скривил губы сын, — а с бестолочью что делать потом?
— Потом… — растерялся отец, хотя сын повторил лишь известную поговорку. — Потом и с бестолочью проще будет справиться. Главное, чтобы толк вышел. — Обрадованный и этим скупым откликом сына, он все повторял: — Толк чтобы вышел, толк! Толковому-то с бестолочью разделаться — как с печеной картошкой, понимаешь ли!
Небо к обеду затуманилось, подернулось парной дымкой, сквозь которую намеком проглядывались зловещие завихрения туч. Тело не просыхало от пота, дышалось трудно, как в бане, и так жаждалось ветерка, хоть какого-нибудь дуновения. Но все в природе застыло в немоте и неподвижности — одни воспарения. То и гляди, после обеда небо разразится чем-то неожиданно хлестким, буйным.
Уселись в тени комбайна, хотя и здесь было ничуть не легче. Одна радость — окрошка, настоянная дома, в погребе, сохраненная здесь на земле под соломой, приятно холодила, освежала распаленное нутро.
— Тарелок вот я не прихватил, — пошутил отец, отхлебнув ложку. — Из одной плошки приходится шуркать.
По лицу сына прошла тень досады, но он промолчал.
«Не с того ведь начинаю! — упрекнул сам себя отец и тут же ожесточился: — А почему не с того! Чего я цацкаюсь с ним, как с чужим! Вот еще!»
— Что у вас со Светой Верхотуровой, всерьез или как? — спросил он немного погодя и возможно более осторожно.
Сын опять промолчал.
— Я тебя спрашиваю, нет?! — чуть повысил голос отец.
— В этом, кажется, ни перед кем не отчитываются.
— Если я, отец твой, интересуюсь — должен отчитаться.
— Я в том смысле…
— А смысл жизни во все времена один: не начинай ее подлецом. — Иван Васильевич помолчал, налаживая враз сбившееся дыхание, и спокойнее продолжил: — А то вишь ли, Светка Верхотурова у него уже в кармане, а все девки для него — раз плюнуть… Ну чего?
Чего уставился?
— Ты безнадежно устарел, батя.
— Ищи себе батю в другом месте! Надежно, безнадежно… Не тебе об этом судить, как я погляжу. Тебе еще и на себя-то надеяться рано, кучу дерьма только после себя оставишь.
Сын снова промолчал. Ах, как красиво он умел это делать! Хоть сам и не прав тысячу раз, но не он, а собеседник его казнись, думая, что бог знает чего такого несуразного сморозил. Ну, брат, я тебе не собеседник, я тебе отец, и, будь добр, выслушивай меня как положено…
— Чего такого замечательного ты уже сделал, что берешься судить отца и мать??
— О маме я ничего не говорил!
— Как не говорил! А о том, что каши с нами не сваришь! Что мы могли бы и не мешать тебе жить!
Гриша беззвучно открыл и закрыл рот, словно сказал пренебрежительное «А!», и сделал рукой отметающий жест.
— Не отмахивайся, не отмахивайся. Отвечай!
Гриша скучно дохлебал окрошку в кастрюльке, отложил остаток ломтя и ложку на полотенце, совсем уж тоскливо повел глазами по сторонам. Кто посторонний, может, и пожалел бы его сейчас: вон как парень страдает, допекли.