— Ну?!
Кружка была одна, и пил из нее простоквашу отец. Он и добавил буднично:
— А валяй прямо из бидончика, мне больше не надо.
Эта внезапная будничность отцовского голоса заставила сына вздрогнуть и на мгновение вскинуть глаза.
— Ну?! Чем это мы безнадежны для тебя?
Гриша вспыхнул, сел прямее, протянутые к бидончику руки отдернул, помялся и обхватил ими острые коленки. Видно было, как распаляет себя, чтобы наконец-то ответить отцу и развязаться с ним.
— Ну да ну! Ну да ну!.. Вот вы все твердите: ой, какую мы трудную жизнь прожили, ах, какую трудную жизнь мы прожили! Мама так вовсе чуть не угробилась за рулем тогдашнего трактора. А чего вы добились, какой славы, какого почета? Одни разговорчики!
Теперь, кажется, отцу пришла очередь скуку на лице изображать. Он почувствовал в груди пустоту. Нет у него ответа сыну… Хоть шаром покати, хоть метелкой шуруй. А ведь сын вон на что замахнулся!
— Слава… Почет… — медленно, собираясь с мыслями, начал Иван Васильевич. — Ты вон о чем… Ты вон в чем нас обвиняешь… Земля наша, Гришок, вот эти вот поля, полита кровью и потом — домокра. Но все равно мы были перед ней в таком долгу, что не чаяли, чем отплатить. Она ведь только теперь начала нам воздавать хлебом. И почетом. Только теперь. Вот вам, молодым, — тебе например, — и разворачиваться на ней. В полную вашу силушку… А мы, что ж… Мать и вправду ничего не успела заслужить, ничего, кроме людской благодарности. А у меня, ты же знаешь, сколько этих похвальных грамот, почетных грамот. Ордена и медали тебе уж выслуживать, Гришок… Для этого мы и старались в свое время… Не ради славы и почета…
— А война! А за войну?!
— Что война? И у матери есть медаль за войну, и у меня.
Гриша тягуче повел лицо в сторону:
— Ее же, эту медалишку, всем подряд давали!
— Значит, и мы с матерью не хуже других были.
— А где боевые награды? Ты же в войну, говоришь, еще призывался. И чуть ли не десять лет потом служил.
Простокваши в кружке оставалось еще с глоток, ее и выплеснул отец в лицо сыну. И лицо Гриши стало безобразным не только от простокваши. Он дико заорал:
— Ты чего-о-о?!
Полулежавший до этого на боку, Иван Васильевич привстал на колени и, чувствуя, как и с его лицом происходит что-то неладное, тихо, зловеще спросил:
— А ты чего орешь? Ты на кого орешь?
От его угрожающего движения Гриша вскочил на ноги.
— Вот! Вот! Нечем крыть, так сразу драться! Учить мастера, а сами, еще неизвестно, как жизнь прожили!
— Сядь на место!
— Еще драться!..
Отец так стремительно вскочил на ноги, что сын оказался зажатым в угол между подборщиком и корпусом комбайна. Он затравленно поискал глазами вокруг и увидел на подножке трапа забытый давеча отцом большой гаечный ключ, цепко схватил его:
— Лучше не подходи, батя!
— Вот дурак. Брось ключ, — стал вдруг спокойным отец.
— Не подходи-и-и!
— Брось ключ!
— Ты же меня бить хочешь!
— А ты меня убить? Брось ключ, последний раз прошу.
13
Сын, похоже, одурел — то ли со страху, то ли со злобы: стоял на изготовку, по-бойцовски ссутулившись, растопырив руки, и бросать ключ явно не собирался.
Если бы был здесь кто-то посторонний и наблюдал за ними, он бы зафиксировал чистейшую победу отца: тот как бы с ленцой, но четко, примерно в три счета, шагнул на сына, подставил локоть под его занесенную руку, и полетели — ключ в одну, сын в другую сторону.
Гриша тем же кувырком вскочил на ноги, удивленно поискал глазами потерянный ключ, ничего не сообразил, изогнулся по-кошачьи, заулыбался, предупредил:
— Я же тебя, батя, уложу сейчас и буду держать лицом в землю, пока пощады не попросишь. Я же — самбист!!!
— Давай, сынок, давай, покажи, на что ты способен.
Иван Васильевич уже понимал, что смешон в единоборстве с сыном, что эта стычка ни в какие такие рамки не укладывается, но что-то древнее-древнее в крови толкало его навстречу схватке.
Сын же понимал, что он сильнее и физически, и знанием приемов самбо, и по его лицу было видно, что ему прямо-таки невтерпеж проучить отца за все его притеснения.
Отец же знал только то, чему его волей-неволей научила долгая жизнь. И он предупредил:
— Глаза побереги, сынок. Здесь стерня. Она колюча. Или, может, соломки сначала постелем?
Он все еще надеялся, что сын усовестится, отступит, сдастся без боя. Надеялся и сын, что отец одумается и пойдет на попятную. Но они меж тем сблизились и…