— Я бы сама бы!
— Ты бы, да еще и сама бы! — гнусаво передразнил дед. — Культуры, этой самой, не знаешь! Кавалер я али это самое?
Из свертка донесся голосок — потревожили! Нюра кинулась отнимать сына, дед стукнул ее по рукам.
— Ну-ну! Попишите у меня! Я таких-то видывал, писклявых, пачками. Открывай калитку!
Пропуская вперед обходительного «кавалера», Нюра ощутила на плече какой-то щелчок. Глянула вверх — а там уже новая капля наливается солнцем. Первая, значит, досталась ей! Вот как у нас сегодня!
В избе, едва сделав шаг от порога, дед Петрован сдернул шапку, кинул ее на пол и принялся креститься и кланяться, уставясь на иконы.
— Чевой ты, чевой ты, басурман, заладил?! — застонало с печи. — Через ково это, через какую нехристь ты крестишься, ирод?!
Старик будто не слышал ничего — только глаза свои остекленил, откланялся, сколько положено, и передал Нюре ребенка.
— Ну, живите с сыном!
— Дед Петрован, чайку бы хоть подождал, выпил!
— Спасибо. Неколи. Я — скорая помощь нынче. Задерживаться не след. Ладно, живите.
— Спасибо тебе большое, дед Петрован! Всем спасибо!
Дед поднял с пола шапку, аккуратно насадил ее на голову и взялся уже за дверную скобу, да вспомнил об обиде:
— А ты, эта самая, которая на печи, прокисла там, знать-то.
И захлопнул за собой дверь.
Нюра ушла в придел, торопливо разделась сама, торопливо раскутала сына. Погрела руки о печь, распеленала — чистенький! Спеленала вновь и дала ему, потревоженному, тугую грудь. И что-то острое, небывало сладкое потекло из груди в рот этому крохотному существу, что-то такое, к чему Нюра за всю эту неделю не могла привыкнуть, да и вряд ли она когда-нибудь придет, та привычка.
Свободной рукой она развязала узелок в белом коленкоре. Детское приданое: простынки, распашонки, байковое одеяльце, все новое. Глиняная кружка, крепко завязанная бумажкой. По запаху — мед. Кулечек — конфеты, дорогие, шоколадные. Надо же… А совсем ведь чужая, приезжая…
Нюра пощупала свои щеки. Они были холодны с дороги, но она знала, что щеки сейчас залиты румянцем. Посмотрела туда, где в простенке висело зеркало, но увидела в нем только отражение пола. И все равно, и все равно она увидела себя: счастливый блеск в глазах, по-новому, по-настоящему вспыхнувшая женская красота!
«Вот так бы всегда, — подумала она, склонившись к сыну лоб в лоб, — всегда бы так: хорошие люди, добрая погода!»
Накормив и уложив сына, Нюра вышла на другую половину избы.
— Мама, где у нас тот таз, помнишь, длинный, цинковый?
Ни звука в ответ.
— Мама, слышь, таз, спрашиваю, где?
— Таз ей! Таз! Для выродка своего! Горе мне, горе-е-е!!!
Нюра слепо уставилась в темноту надпечья и, сдерживаясь что есть силы, сказала:
— Ну, мама, слушай меня. Ты — мать, я — мать. Тут мы с тобой равны. А дальше так: у тебя бог, у меня сын. Тут я сильнее тебя. И кричать на меня, запугивать меня, обижать меня — не смей. Не старайся: ничего у тебя не выйдет.
Шелковый негодяй
1
В логу, где были покосы, стояла невыносимая жара. Сено в валках, прошитых и выутюженных множеством дождей, спеклось, побурело и теперь, тревожимое, ржаво скрежетало и удушливо пылило.
Нюра с каждым новым навильником, подаваемым на волокушу все выше и выше, чувствовала, как у нее внутри, где-то под самым сердцем, словно что-то обрывается, а тошнота все растет и растет, подкатываясь к самому горлу. Пот заливал глаза, язык пересох и не ворочался во рту. Временами весь белый свет застилался туманом, и Нюра еле успевала опустить вилы, чтобы опереться.
Нюра знала, что это от голода. Шел июль — самое трудное время года. У многих вышли все запасы. Нюра ела утром жиденькую овсяную болтушку, чуточку приправленную молоком. Давеча она сбегала домой — вон в какую даль! — покормила пустой грудью четырехмесячного сынишку. Самой есть было нечего. По пути обратно нахваталась в кустах переросшего жесткого щавеля, пожевала дудок, и ей стало еще голоднее.
Наконец волокуша наполнилась. Мальчуган-погонщик прекратил борьбу со слепнями, отступил от комолой низкорослой коровы, впряженной в волокушу, и гикнул на нее, воинственно взмахнув длинным хлестким березовым прутом. Корова мотнула головой, зло вздохнула и резким рывком тронулась с места, засеменила так напористо, что еще долго доносилось гудение земли под ее копытами.
Теперь, когда не надо стало двигаться, вдруг обнаружилось, что уже нет никаких сил стоять на ногах. Нюра тоскливо посмотрела в сторону шалаша. Нет, не дойти…