Муж возился где-то у кухонного стола — должно быть, готовил завтрак. Забывшись в усердии, он по-мальчишески шумно сопел. Пульхерия будто воочию увидела, представила его, рослого, рыхловатого, с преждевременной лысинкой, чистившего картошку с высунутым и прикушенным в уголке рта языком, и ее охватило такое злое, прямо-таки клокочущее раздражение, что хоть сейчас вскакивай и закатывай скандал! И это — на второй день после свадьбы!
Стараясь не скрипнуть сеткой кровати, Пульхерия осторожно повернулась к стенке и натянула одеяло на самую голову — только щелочка для дыхания осталась.
И все словно бы затихло, все будто бы отошло…
Но все ее чувства остались при ней, но вся ее беда осталась при себе!
Пульхерия и теперь не могла объяснить себе, как случилось, что она вышла замуж за этого человека.
Неприкаянно жил в селе Яша Омельков, ну, не то чтобы неприкаянно, а как-то неудобно для окружающих, и давно перекочевал в притчу во языцех.
— Кто?! Яшка?! — почему-то вскрикивал каждый, когда речь заходила об Омелькове, и сообщал на далеко вытянутых губах: — Эт-то же страш-но не-у-доб-ный чел-ло-век!
Удивлялись односельчане Яшке.
«С этим лучше не садись за один стол: не пьет, хоть за шиворот ему лей. Семечки? Пожалуйста, щелкает. Пряники? Давай ему навалом. Сидит щелкает, жует, улыбается. А когда мужики затевают сброситься на последнюю, завершающую, бутылку, он чаю у хозяйки попросит. Он, вишь ли, любит «десерт».
«В гости к нему лучше и не заходи — тот же «десерт».
«На пару, на одной полосе, с ним лучше не работать: случись чего — скажем, дождь, всемирный потоп иль страшный суд — не остановит свой трактор, пока хотя бы норму не выполнит».
«Привезет тебе сена или дров — денег не возьмет, стопку из твоих рук не примет. Говорит: мне по наряду заплатят. Ну, хорошо, не хочешь, не марайся. Но почему он другое себе в понятие не возьмет: ведь он остальным, таким же, как он, трактористам, халтурку отшибает!»
«А на собраниях? Человек выходит уже проект решения зачитывать, а Яшка руку подымает: дайте ему слово. И ведь такое выкопает и ляпнет, что хоть второе собрание начинай».
«Был он женат, был! Убежала от него жена. А почему убежала? Стихами он ее замучил. Она спать его зовет, а он от книжки оторваться не может. Придет где-то среди ночи в постель — жена: ладно, бог с тобой, обниму все же тебя, а он: ты послушай, как слетает «с белых яблонь дым»… Ну?»
Ну и еще многое в том же духе.
Да Пульхерия и сама своими глазами видела, что он летом, в поле, работает, не считаясь со временем, а зимой, на ремонте, посылает всех к черту и трудится ровно восемь часов в день. Летом он говорил, что он крестьянин, зимой — попробуй придерись к нему — он рабочий класс.
И вот с таким человеком судьба связала Пульхерию…
Как-то под осень, на закате, когда Пульхерия уже собралась уйти домой, не дожидаясь прихода ночной птичницы-сторожихи, во двор птицефермы с грохотом ворвался гусеничный трактор с тележкой на прицепе. То прибыли отходы с зернотока, давно заказанные бригадиру. С ними возиться никто не хотел, и конечно же добровольно взялся за это дело Яша Омельков.
— Куда тебе?! — заорал он сквозь шум мотора, высунув голову из кабины.
Пульхерия показала на середину двора, где уже высилась гора затоптанного, пропащего корма. Яша Омельков посмотрел туда, подумал и соскочил на землю.
— Это же как-никак хлеб, — сказал он, подойдя к Пульхерии, — на землю сваливать его не годится. Есть же у вас кладовка?
— А кто тебе сейчас будет выгружать! — огрызнулась Пульхерия. — Всегда и все туда вываливают, а ты…
— Ай, какая сердитая!
— А если я одна осталась!
— Зато я приехал!
— Вот сам и выгружай!
Вот ведь леший: ни слова не сказал против и сам, один, выгрузил тележку, близко подогнав ее к дверям кладовки. Пульхерия лишь отгребала во внутрь амбара, чихая и задыхаясь от едкой пыли, в душе проклиная этого нахально навязавшегося добровольца.
— Вот, а ты переживала! — сказал Яша Омельков, отогнав трактор в сторону, и посмотрел на часы: — За двадцать минут управились. Хошь, еще привезу?
— Нет уж, спасибо! — сказала Пульхерия и поправилась: — Спасибо, Яша…
— Это — пожалуйста! — поклонился он. — Ты домой собралась? Садись, подвезу.
Она нацелилась вскарабкаться в тележку.
— Эть! Нельзя туда! Нам запрещено возить людей в тележке. Лезь в кабину!