Неподалеку серебрился сонно повисшими листьями ивняковый куст. Под его защитой вольготно разрослись лопухи, потянулись к солнцу разнокалиберными зонтиками дудки.
На полпути туда из рук выпали вилы.
Нюра запомнила дурманящий запах перестоявшейся, опаленной солнцем травы, удивилась своему долгому-долгому падению — лицом вперед, еще услышала хруст подминаемых ею дудок, а вот как коснулась земли, уже не почувствовала…
Когда она открыла глаза, былинки еще раскачивались над нею. Сразу же удивило: почему она на спине лежит?! Падала же лицом вперед! Недоуменно повела глазами и слева от себя увидела Артемия Копорушкина, бригадира, присевшего около на корточках. Нюра вскинулась, одернула на себе платье и только после этого встревожилась:
— Что, что такое?!
Артемий надвинул на глаза тяжелые припухлые веки и смущенно кашлянул. Осторожно так: «К-хе…» Тяжело опершись на корявый батожок, крякнул и медленно выпрямился, утвердился на обутых в чесанки ногах. Неторопливо оглядывая лог, небо, выговорил:
— Ты, это, помягче… Помягче налегай на работу-то… А то ты, это, шибко круто, я погляжу, наваливаешься…
И тут Нюра поняла, что была в обмороке, и, видать, немало времени, коль к ней бог весть откуда успел прихромать Артемий.
— Что-то голова закружилась, — сказала она смущенно, еще оглядывая и одергивая платье.
— Говорю, помягче надо, помягче.
Раскаленный, без малейшего дуновения воздух звенел, простреливаемый во всех направлениях стремительными слепнями и полевыми кровожадными мухами. Здесь, в тени ивняка, в лопухах, было вроде покойнее от них, зато тело горело, будто ошпаренное крапивой, от укусов полуденных беззвучных комаров.
Артемий опять напомнил о себе осторожным покашливанием, опять крякнул, зажал меж колен батожок и выдвинул из-за спины вперед пухлую полевую сумку. Он долго расстегивал ее, медленно перебирал многочисленные отделения, достал наконец что-то, завернутое в серую замасленную тряпичку. С сопением прихромал близко к Нюре, развернул тряпичку и протянул ей сложенную вдвое пшеничную лепешку.
— На-ка, говорю. К-хе. Съешь.
— Да не надо. Зачем?
— Дают — бери, бьют — беги! — сказал Артемий, хрипло хохотнул и бросил лепешку Нюре на колени.
— Спасибо, — еле-еле выговорила Нюра, закрыв заслезившиеся глаза, ощупью нашла теплую и упругую, как нечто живое, бражно пахнущую лепешку.
— На здоровье, — сказал Артемий, отступая. Подождал, кашлянул, крякнул и пошел в сторону шалаша. — Воды, это, пришлю. — Ходил он так же, как и разговаривал, — медленно, неровно, словно носил в себе очень чуткую боль и вынужден был думать о ней денно и нощно. Артемий горбился, кособочился и прихрамывал на левую ногу, тяжело опираясь рукой на батожок.
Копорушкин вместе со Степаном был направлен на курсы трактористов. Проучился же самую малость — заболел и остался неучем. Первым вернулся он и с войны. Рана его была вроде бы пустяковая — она давно зажила, но пуля, пройдя навылет, где-то что-то задела, и Артемий маялся теперь спиной, боль вступала ему и в левую ногу. Бабы жалели его и сокрушенно всплескивали руками: не дай бог и наши все вернутся такими увечными!
Нюра как-то совсем мало помнила его — парень был неприметный. А ныне Артемий ходит в бригадирах. Поставили потому, что просто некого ставить. Правда, не жалует его народ. Но ведь и время-то какое — не до тонкостей. Да и народ-то какой: без малого одни солдатки, вдовы да сиротки.
«Видать, все же человек человеком парень», — подумала Нюра, отрывая от лепешки кусок.
Воду принес мальчуган-погонщик. Он бухнул у Нюриных ног закоптелое на костре ведерко, полное прозрачной, даже на вид студеной ключевой воды, и с шумом свалился в лопухи.
— Спасибо, Минька!
— Спасибо! Мне-то что? Это вон хромой послал.
— Зачем же ты так-то — не баско вроде! — упрекнула Нюра и, ополовинив лепешку, подала кусок маленькому ворчуну.
— Не баско! — сердито глянул тот, делая вид, что совсем не замечает протянутый ему хлебушко. — Его еще не так надо…
— Ешь, Миня.
— Еще чего! — сморщил Миня облупленный нос и, подумав ровно столько, сколько нужно было для приличия, взял кусок. — Это он дал? Ишь, идол, пшеничный жрет!
— Ай, Миня, Миня, поносишь человека, а хлеб его ешь!
— Стал бы я его хлеб есть! Думаешь, это его хлеб?
— А чей же?
— Чей…
Помолчали, не решаясь на более откровенный разговор.
— Сколько тебе лет, Миня?
— Много уж. Двенадцатый.
— Двенадцатый! — вздохнула Нюра и увидела, как насупился парень. Тогда она пошутила: — Вот не пойму, Миня: то ли ты кавалерист, то ли пехотинец! Вроде командуешь четвероногой животиной, а ходишь пешком. И коновозчиком тебя нельзя назвать. Корововозчик? Как же тебя, а, Миня?