К удивлению Али, разговор между ними завязался и шел самый непринужденный, и пока они приготовили на стол для чаепития и принялись за чай, успели поведать друг дружке многое из своих жизней.
Оказалось, Антонина Васильевна тоже нездешняя, тоже из Зауралья, почти землячка, приехала на работу после педтехникума в соседнюю деревню, как раз в ту, где сейчас свадьба идет, где тогда была школа-семилетка, и однажды Николай Кузьмич, это сейчас так его величают, а тогда он был просто Николкой, привез ее в таратайке сюда, в эту деревню, привез просто показать здешние степные места, а оказалось, привез навсегда. Хозяева же той квартиры, где тогда стояла Антонина Васильевна, Гусевы, стали ей почти своими, до сих пор дружба с ними не прерывается, стала похожа больше на кровное родство — как же, ведь из своего дома они выдали ее замуж!
Варенье из степной клубники было невыразимо вкусно и ароматно, чай необычайно свеж и приятен. А тут и Виталий появился у стола, вновь переодетый в парадный костюм.
— Мама, нам пора, — поспешно сказал он, выпив свой стакан поостывшего чая и заев пирожком. — Хозяева уже спрашивают, не вернулись ли мы.
— Как там свадьба, Витя?
— Гудит. Пельменями сегодня с утра потчуют. Пивом. А мы с Алей свежего воздуху, чаю захотели…
Он вышел вперед, сказав, что надо напоить лошадь.
Уже у порога мать спросила у девушки:
— Аля, как же ты не побоялась ехать о незнакомым парнем в такую даль?
Аля чуточку подумала, перед тем как сказать:
— Что вы, Антонина Васильевна! Мне с вашим Виталием не страшно было бы ехать и… например, в тундру!
Мать осталась у ворот, прощально помахала ладошкой, а взглядом она уносилась с ними в кошеве.
1976 г.
Вечерний сон
Как это и бывает во сне, Ушликов лежал на горячем песке, загорая, с закрытыми глазами, вольготно пораскинув руки-ноги, а тут вдруг тень какая-то упала на его лицо, и сердце сразу же охватило такой тоской-страхом, — вот и подхватился он бежать куда глаза глядят! И почему-то он знал, что надо убежать как можно скорее, как можно дальше от того места, где только что лежал, то есть от самого себя. Тут уж любая скорость годилась.
Разбежавшись что есть силы, он легко одолел большую реку, кажется, Каму, мимоходом удивился только: река сухо отщелкивала, как рассохшийся паркет, а так ничего, не вязла в ногах. Он ожидал высокого обрывистого берега, даже приберегал силы и сноровку, чтобы ловчее его одолеть, но пока бежал по воде как посуху, потерял всякое представление о берегах и о времени и бежал уже по ничему, даже нельзя сказать, что по воздуху. Пустота какая-то, и все.
Это же черт-те что! — удивился Ушликов во сне, но разрешил продолжаться чудесам. Потому что он давным-давно знал: все в конце концов кончается для него плохо, так пусть хотя бы сейчас будет хорошо.
И тут же нашел себя лежащим в мокрой и холодной, по-видимому, после дождя, траве. А рядом смеялась Тася Гущева. Ну, та девчушка из соседней квартиры барака, которая однажды принесла ему ломоть хорошо посоленной черняшки. Она, похоже, была влюблена в него, дуреха.
Ушликов сладко потянулся к Тасе, почему-то одетой в этот ясный жаркий день в модную плюшевую жакетку, и на ногах у нее были венгерские высокие ботинки «со смехом», то есть с меховой опушкой, тоже теперь модные, — с замиранием сердца потянулся Ушликов к Тасе и получил в ответ тычок в грудь, мягкий и ласковый: мол, не нахальничай!
Никогда, ни до этого, ни после, он не испытывал в груди такой сладости, такого таяния, какие испытал, получив этот отпор. Значит, его любили! Его любили, и это было так хорошо, так славно! Ничего лучше этого на свете уже не бывает!
И душа его ответно переполнилась безмерной любовью. Он счастливо, взахлеб расхохотался и не сразу понял, что Тася рядом уже навзрыд плачет. Когда он тревожно взял ее за руку, она сказала, пеленая каждое слово во всхлип:
— Дурак ты, дурак! Я же хотела сама… сделать тебе подарок! Теперь-то уже ничего и не будет…
Тут Ушликов внезапно проснулся и с ужасом вспомнил, где он и кто он. Он был в сей момент всего-навсего командированным от завода в подшефный совхоз на уборку, спал на голых жестких нарах в полевом вагончике, а в открытых дверях маячили парень и девушка, молодые-молодые, аж зеленые, и болтали меж собой все о том же — о любви.
А до этого была оглушительная гроза, пролился страшенный ливень. Они трое, единственные на полевом стане, спрятались в вагончике, Ушликов по праву старшинства занял единственные здесь нары и — нате вам! — по-барски выспался под это дело. Да еще с картинками в придачу, так резво взволновавшими сердце. Но как жалко, что это только сон, только сон!..