— Ковбой.
— Ка-ак?
— Ковбой. Коровий парень.
— Это по-каковски же?
— По-американски.
— А ты, что, американский язык знаешь?
Ковбой презрительно хмыкнул:
— Американского языка нет, есть только народ американский, а говорит он по-английски.
— Ой, батюшки! И откуда только тебе все это известно!
— Откуда! Книжки надо читать.
Доели, попили, подумали, еще попили и дружелюбно посмотрели друг на друга.
— Ты не очень-то слушай его, — сказал Минька, ткнув подбородком в сторону шалаша.
— А чего его слушать или не слушать?
— Чего! Уж я знаю! — многозначительно сощурился Минька, но, почувствовав на себе пристальный Нюрин взгляд, смутился потемнел лицом и буркнул: — Пойду…
Тонкий, худющий, угловатый, загорелый дочерна, он был похож на корявую головню. Без рубашки, без майки, штанины закатаны до колен, задубевшие подошвы не боятся колючей стерни. Идет споро и мягко, как волчонок. На него, кажется, даже слепни боятся сесть. Знает себе цену человек, никого не обидит и себя в обиду не даст.
2
Под вечер работа двинулась легче, слаженнее.
«Коровий парень» как напустил на себя давеча суровость, так и не смягчился. Если бы он частенько не отбирал у Нюры вилы и не накладывал волокушу сам, можно было подумать, что ему жалко и тех нескольких минут, уделенных ей.
— Совсем мужик! — решилась похвалить его Нюра.
— А ты что думала, бабой стану?! — отрубил Минька.
После работы он, перепрягая корову в телегу, прикрикнул на окруживших его женщин:
— Давайте, давайте пешочком! Ишь, подкатываются! — И переиначил в своих интересах известную поговорку: — На корове в рай не проедешь!
Уходя, женщины со смехом норовили огреть его по спине, по загривку, ущипнуть где попало, дернуть за ухо. Он хватался за прут, старался выкрикнуть баском мужское: «Но-но!», но голос его срывался, и это вызывало еще больший смех.
— А ты оставайся! — сердито буркнул Минька проходящей мимо Нюре. — Запрягай давай. Сумеешь? А я пойду свежего корму ей накошу. Жрет, как молотилка! — Вскинул на плечо огромную косу и пошел в кусты, где еще оставалась нетронутая трава.
Но вышло все не так, как он распорядился.
В опустевший лог, откуда ни возьмись, с шумом и гулом ворвался впряженный в легкий ходок вороной жеребец. В плетенке, приподнятый натянутыми вожжами, сидел бригадир.
— К-хе… Садись, Нюра. Подвезу.
От темных кустов с большой охапкой травы спешил Миня. Когда Нюра села в ходок, жеребец тотчас же рванул с места, и она, оглянувшись, увидела длинный высунутый язык ковбоя и его плавающий в воздухе кулак.
— Ты чего? — встревожился Артемий смехом Нюры.
— Минька вон — чудной больно!
— Бить его некому, — сморщился Копорушкин.
— Да за что же! Такой славный парнишка.
— Когда спит, говорю…
Нюра притихла. Ей стало неуютно, зябко. И если бы не крайняя усталость и не желание поскорее добраться домой и пасть на кровать пластом, она выпрыгнула бы из ходка и добралась до села на тихоходной повозке, где был такой суровый на вид ездовой.
Однако бригадир почему-то не спешил дать волю жеребцу, и тот подвигался еле-еле, больше пританцовывая на одном месте от избытка сил и нетерпения. В полуверсте впереди, на гребне увала, мельтешили черные фигурки женщин и явственно доносились голоса. Совсем близко сзади тарахтела телега, слышалось обозленное понукание ковбоя.
Солнце село уже давненько, но заря, казалось, все не спадала, и сумерки пробирались низко по земле, сгущались пока только в логах и ложбинках. Заметно свежело, и при этом как бы обновлялись запахи цветов — они становились чище, прозрачнее.
— Слышь, чего я говорю, Нюра… — начал Артемий, когда выбрались из котловины. — Я говорю, завтра иди-ка ты, это, на картошку. Оно легче. И ближе к дому-то. На обед ли сходишь или, это, так, ребеночка проведать…
Верный своей натуре, Артемий тянул речь вполголоса, и, чтобы понять его за шумом колес, Нюре приходилось слушать с большим напряжением. К тому же он имел привычку говорить в сторону, куда ему вздумалось в этот момент посмотреть, а сейчас он смотрел куда угодно, только не на Нюру, трудно было понять, заботится ли он о том, чтобы его слова кто-то услышал.
— Осот там забуйствовал. Задавит еще картошку-то. Так вот… говорю, иди туда завтра. Возьми тяпку и иди. Трудодней не меньше заробишь, я тебе говорю. Да и травой запасешься мало-помалу. Для коровы. Это точно…