Самому маетно, и хозяйке в тягость.
Даже в женатые, наиболее благоустроенные промежутки своей жизни, Ушликов питался как попало, большей частью всухомятку, на ходу, на бегу. Словом, не был падким на еду, хотя в детстве и наголодовался изрядно. И был он худощав, костляв и верток.
Теперь же он сам себя стал пугаться: три раза в день ест горячую пищу, и не просто какую попало, абы-кабы, а обязательно — первое, второе, третье, курить бросил как отрезал, водки и в руки не берет, аппетит отменный, самочувствие приподнятое, как бывало в детстве перед великими праздниками — мать припасает и готовит что-то вкусненькое-вкусненькое, а в школу не надо ходить!
Позвольте, кто это бросил пить и курить — Ушликов?! Да вы что?! Как его на это хватило?!
Не надо тут выискивать никаких высоких помыслов. Просто, валяясь по больницам и прожив все деньги, он из нищенской гордости не стал побираться, а потом и любопытно стало: а давай-ка еще потерплю — что из этого выйдет, каково живется праведникам, и вообще — надолго ли меня хватит?
Теперь он с охотой ходил на работу и работал с удовольствием: гонишь каждый день не одну и ту же деталь, как на заводе, а в течение дня — по нескольку новых вещей. Ушликов видел: здесь нужна его работа, а значит, нужен и он сам, нужен такой, какой есть, а поскольку людям достаточно и того, что ты им делаешь, — все твои новые, ранее не бывалые у тебя, чувства безраздельно остаются при тебе, так сказать, в единоличное пользование. Это же… Это же — захлебнуться можно без привычки!
Попав тогда сразу после больницы да снова в больницу, Ушликов здорово перетрусил. Пока излечивали его от крупозного воспаления легких, он переворошил всю свою жизнь сверху донизу, вдоль и поперек и сказал себе: все, хватит, докатился и впрямь, самый раз перевернуть пластинку, хоть немножечко попробовать другой жизни!
Домой, в город, он съездил только затем, чтобы получить на руки трудовую книжку. Вещей у него набралось немного, и он почти налегке прикатил в село.
Директор совхоза, когда Ушликов вошел к нему в кабинет с заявлением в руке, вроде бы и обрадовался ему, но вроде бы и смутился как-то:
— К нам? Работать? Добро! Добро. Добро…
Зимний, он только и походил на настоящего директора: в ладном костюме, при галстуке, гладкощекий, с брюшком.
— Только, Ушликов… — директор скосил глаза на заявление: — Только, Геннадий Васильевич, договоримся сразу: никаких выкрутасов, ни-ни! А надумаешь сам драпануть, предупреди меня заранее, понял? Я не буду чинить тебе препятствий… Это немного не по закону, но оба мы знаем, на что идем, и уговор наш с глазу на глаз… Лады, Геннадий Васильевич?
— Все будет в норме, — заверил Ушликов в духе свежеприобретенных медицинских понятий, положа руку на сердце, и все же не удержался — добавил из своего старого: — Гад буду!
В совхозных мастерских, где теперь работал Ушликов, все относились к нему не то чтобы враждебно, но как-то подчеркнуто настороженно. Еще у всех на памяти была гибель Валерки Капустина, гибель, которую поставили в вину Ушликову, и теперь зорко присматривались к нему: а вдруг еще что-то такое, а может, и хуже прежнего, выкинет?! Да он и сам всегда был начеку — боялся всяческих подвохов, розыгрышей, проще сказать, провокаций: мало ли кому сдуру захочется в чем-то проверить его!
И однажды он чуть не погорел на этом…
Был хмурый, вьюжный день. В мастерских носились крылатые сквозняки. Ремонтники все чаще собирались в токарном закутке, именуемом цехом, — здесь все-таки было немного уютнее, сходились вроде бы только на очередной перекур, но засиживались подолгу, а с обеда вообще вернулись на работу только трое. Один, низенький, полненький и шустренький мужичок, с порога подкатился к Ушликову и по-свойски заглянул в глаза:
— Кореш, у тя стопарик далеко?
— Дома.
— Ха! У меня дома — жена!
— Чего же не идешь к ней?
Мужичок, которого можно было бы назвать колобком, будь он побрит, уставился на Ушликова, как на медаль неизвестного ему достоинства, насмешливо хмыкнул:
— Тебе еще в одной больнице надо бы полежать — в дурдоме.
Первым порывом Ушликова было смазать мужичка по заросшей морде, а потом уж подумать, но он сдержался и отвернулся к станку, чтобы продолжить работу.
Но по-настоящему взяться за дело ему не удалось: сзади загремел инструментальный столик, очищаемый от железок грубой нетерпеливой рукой. Когда туда подошел Ушликов, столик был уже очищен и на нем светло красовалась бутылка водки. Колобок ухмыльнулся, в общем-то вполне гостеприимно: