Нюра молчала. Она не знала, благодарить ли ей бригадира, но понимала, что такая перемена в ее жизни, пусть и временная, просто спасение для нее. С начала сенокоса она не видела ни дня, ни ночи, ни дождя, ни ведра — все слилось в одну сплошную страду. Надо было не отстать от людей на колхозных лугах, надо было успеть прибрать сено на своем покосе. Мать плохо помогала — больше кряхтела на печи. Ладно хоть было с кем оставить сынишку. Но тот не на шутку прихварывал в последнее время, и Нюра изводила себя упреками, что забыла о нем, бросила. От ее кратковременных набегов с покоса домой проку было мало, к тому же еще они только пуще изнуряли ее самое. А пропустить целый рабочий день для ухода за больным ребенком она не могла: колхоз авансировал мукой сообразно с тем, кто сколько трудодней выработал за пятидневку. Единственная кормилица в семье из трех едоков, Нюра жила в эти дни впроголодь. Просевая овсяную муку, она прожаривала ее в печи — получалось нечто вроде толокна, которым и кормила больных. Колючие отруби шли в болтушку, которою питалась сама Нюра. Мало что оставалось на ее долю и от молока. И на огороде еще нечего было брать, кроме зеленого лука и свекольной ботвы. Трудный, самый трудный месяц — июль. А тут еще эти тревожные вести с фронта: немец дошел почти до Волги, рвется к Кавказу. И от Степана — ни весточки…
— Еще что скажу я, погоди-ка, — остановил Артемий Нюру, когда она спрыгнула с ходка у переулка к дому. — Это… ты приди к нам… Вечерком — вот сегодня хоть. Или утречком завтра раненько. С мешочком, говорю, приди. Поди, малость наскребем мучки хорошей-то… Чего уж маяться.
Ничего на свете не изменилось бы, говори Артемий хоть еще час, если бы он на один короткий миг не взглянул на Нюру и не встретился с ее глазами… Такие глаза бывают у затравленного зверя. Но коль уж они, такие глаза, принадлежат человеку, как, должно быть, одиноко, нечеловечески одиноко чувствует он себя на белом свете!
Нюра увидела глаза Артемия и поверила его словам.
— Оно, глядишь, и малышу своему, это… что-нибудь испечешь вкусненькое… А от овсянки-то, это, и взрослый взревет.
От доброй усмешки глаза бригадира совсем закрылись — такие тяжелые, припухлые веки были у него. Да и лицо у Копорушкина одутловатое, зарастающее курчавым светлым волосом. Когда ни встретишь Артемия, все кажется, что он только-только встал с постели, что лицо его сковано сонной одурью, облеплено пухом дрянной, прохудившейся подушки. А вот глаза, глаза! Отчаянные, колючие, убегающие… Неужели он в такой большой обиде на жизнь? Или все та же боль от ранения не дает ему покоя?
— Так, это… приходи, Нюра, к-хе!
— Да зачем это, Артемий… — еле слышно проговорила Нюра и, с большим трудом вспомнив его отчество, запоздало добавила: — Прокопьевич.
— Зачем… Ты не подумай, я не милостыню тебе даю. Расплатишься. А уж когда, как — видно будет. Чай, не последний день вместе живем… И еще что скажу, ты бы денька два отдохнула, побыла дома… Н-ну, мол, ребеночек прихворнул… и все такое. Оно ведь бывает…
«Чего там бывает! Уже есть!» — мысленно вскрикнула Нюра.
— Ладно. Приду, — безнадежно пообещала она и поспешно бросилась в переулок.
— Хоть сегодня! — успел сказать ей Копорушкин, на этот раз чуть погромче и чуть поживее.
3
Бригадир сказал правду: на картошке было намного легче. Да и поле находилось совсем рядом с селом — только речку перейти. Прихватив вязанку наполотой меж грядок травы, Нюра еще далеко до обеда сбегала проведать сына. Сходила и на обед. Худо-бедно, поела. Отдохнула малость. Благодарная, она трудилась на полосе без передышки, в резвом запале, и успела сделать больше тех, кто оставался на поле с утра до вечера. А картошка и вправду была запущена донельзя.
— Смотрите, бабы, — собрал бригадир на Нюриной полосе всех женщин и девчонок. — Вот как надо оборотить…
Нюра не знала куда глаза девать и еле поняла, в чем ее заслуга. Оказывается, осот выпалывала с корнем, траву подбирала чисто, картошку окучивала высоко, ну все равно как бы у себя дома, в огороде. Другие же делали только так, чтобы из сорного травостоя мало-мальски выделилась картофельная ботва, и — айда дальше! Тяп-ляп — сбил верхушки осота, тяп-ляп — чуть взрыхлил землю, а со стороны посмотришь, с дороги, например, — что у Нюры, что у других — все одинаково выглядит.
— Всем так делать, к-хе… Как у Нюры… Назначаю… это… звеньевой. Требуй, Нюра, с них такую же работу, как, понимашь, у себя. А я с тебя спрошу… Поняли?