И ни разу ни на кого не взглянул.
А женщины исхлестали Нюру молчаливыми косыми взглядами и молча разбрелись по своим полоскам. Осталась около нее лишь Фрося, худющая, болезненная женщина. Взглянешь на нее — одни глаза да зубы на лице, а платье продувает ветром, будто нет под ним никакой плоти.
— Что, под бригадира подлаживаешься? — спросила она с нехорошей улыбкой.
Нюра промолчала.
— Сколько муки пообещал?
Нюра обомлела.
— Ладно, — смилостивилась Фрося, — дело твое.
Она как бы сдернула улыбку с лица — так быстро изменилось его выражение, но зубы, крупные, желтые, остались обнаженными. Кожа на Фросином лице, казалось, так ссохлась, что женщине большого труда стоило сомкнуть рот. И было видно, как она дышит — чуть ли не из последних сил. А год назад — подумать только! — всего лишь год назад цветущая и жизнерадостная женщина была…
— Как, намаялась с ребенком, Нюра?
— Достается.
— А со вторым, думаешь, легче будет?
— Откуда второй-то?
Фрося улыбнулась страшной улыбкой — не только зубы, но и все десны на виду — и махнула рукой:
— Куда ты, девка, денешься. Любишь кататься — люби и саночки возить. Я вот вздумала выкинуть, так вон что от меня осталось… Чуть в деревянный бушлат, как говорят вояки, не завернулась… Ладно, дело твое, — повторила она и побрела на свою делянку.
Нюра долго не могла приняться за работу.
Вчера она сходила-таки к Копорушкину. Вошла во двор — похолодела: черная громада собаки подкатила к ногам, деловито обнюхала и отошла прочь. Вошла Нюра в дом — растерялась: фитиль в лампе был привернут и никто не отозвался на приветствие. Хотела уже уйти, да кашлянула для приличия, и кто-то тяжко застонал в приделе. Долго пребывала Нюра в страхе, пока не поняла, что это Артемий раскачивается спросонья: стонет, вздыхает, кряхтит, прокашливается — и все с присущей ему замедленной обстоятельностью. Вышел к гостье согнутый в три погибели, еле дотянулся до лампы, еле прибавил свету.
— Вот… прилег было… К-хе… Раскис.
Все страхи, какие трясли Нюру, пока она шла сюда, улетучились. Признаться, больше всего она боялась встречи с матерью Артемия, та тоже была в церковной «двадцатке», боялась разговора с нею: «Как твоя мать? А ты вот пошто такая, и не стыдно тебе?» Теперь же было очень жалко Артемия, и только. И было совестно, что она своим приходом причинила ему столько беспокойства. А он вдобавок к муке — чуть ли не полпуда! — наложил полную кружку меда.
— Опорожнишь, захвати с собой на работу. Там и вернешь ее, — сказал он, щелкнув по кружке.
Вот и все. Никаких скользких намеков, никаких таких приставаний. Только то дивно и показалось, что проводил Нюру за ворота. Но тут собака тому причиной была: приучена впускать, но не выпускать чужих. Если не провожает хозяин.
Но откуда же Фросе известно, что свое участие в чужой судьбе Артемий обязательно подкрепит одолжением муки?!
Женщина, особенно на селе, рано или поздно обязательно вовлекается в круговорот сплетен. Нюра избежала этой участи. В девках не до сплетен было, хотя подружки подзывали пошушукаться, а в бабы вышла — сама предметом сплетен стала, отстранилась ото всех. Так теперь и держалась в одиночку, и сплетни проносились мимо нее. Иногда разве, как сейчас вот Фрося, подойдет кто-нибудь, прогундосит что-то, а Нюре оно и невдомек…
— Ну, пошло дело, — сказал вечером Артемий, по дороге домой догнав Нюру с вязанкой травы и подсадив ее в ходок. — Заработало сарафанное радио!
— А что? — замерло сердце у Нюры.
— Болтают про нас с тобой, — после долгой раскачки сообщил бригадир. Нюра на ходу выпрыгнула из ходка. Артемий резко осадил жеребца. Усмехнулся, глядя куда-то немножко мимо Нюры: — Ну?.. Ты-то хоть не дури, говорю… Пусть болтают. Тебя-то, это, не убыло ведь. И меня не убыло. И их, это, не прибыло… Садись знай. Всегда всем назло делай и всех в дураках оставишь, понимашь. Эдак-то…
Подвез к самым воротам, как ни протестовала Нюра. Когда она поблагодарила его, Артемий отмахнулся:
— Да ладно! Может, это, ругать еще будешь…
— Да за что же?! — возразила Нюра, но жеребец уже унес Копорушкина.
«Вот не успеет человек сделать другому добро, а сплетня уже летит по селу, барабанит в окна!» — думала Нюра, стоя у своих ворот, и ругала себя: зачем пошла к Артемию, подвела его под людские пересуды? О себе она не думала.
Наутро по пути в поле Нюру нагнал на своей телеге ковбой, опять ухитрившийся выехать без седоков.