Совсем не пользуясь для передвижения батожком, размахивая им перед собой и медленно наступая, Копорушкин прижал ее вплотную к ольхово-крапивной чащобе.
— Смирись! — командовал он в полный голос. — Смирись, говорю. Не пожалеешь! Война еще когда кончится… Да и как она еще кончится… Со мной не пропадешь. А так — пущу по этапу. Нет — сам допеку, у меня не вырвешься!
Нюра вспомнила его собаку, приученную впускать, но не выпускать со двора чужих, и почувствовала, как ознобило ей сердце холодком отчаяния.
Где-то в кустах, в стороне от дороги, раздалось фырканье лошади. Нюра было обрадовалась: выручка идет, но тут же осенила догадка — это бригадир припрятал своего жеребца от людских глаз! Давно, значит, поджидал Нюру…
Левый глаз Копорушкина заплыл багровым кровоподтеком. Свернуло набок, засветило недобрым румянцем и нос. Даже рот его кривился, а верхняя губа выдавалась далеко вперед.
— Все, весь колхоз в моих руках! — исступленно, как пьяный, твердил Копорушкин. — А с тобой, замухрышкой, тихоней несчастной, я и подавно чикаться не собираюсь! Не мытьем, так катаньем возьму! Смирись!
Нет, это был уже не тот Копорушкин, который обычно не говорил, а мямлил, не дышал, а кряхтел, не вздыхал, а пристанывал, вообще, не жил, а только раскачивался. Это был другой Копорушкин, и от этого пощады действительно ждать было нечего.
— Пошли! — скомандовал он, кивая в кусты, и взял на изготовку батожок, целясь острым концом Нюре в живот. — Ну?
— Э-эг-ге-ге-е-ей! Пошевеливайся давай! — послышался боевой клич ковбоя, и в ложбинку с отчаянным тарахтеньем скатилась повозка, в оглоблях которой, как подвешенная, болталась комолая корова.
— Садись — крикнул Минька, уставясь на Нюру большими, все понимающими главами. — Подвезу.
Нюра подхватила вязанку и, оттолкнув ею Копорушкина, одним прыжком взлетела в телегу. Под колесами зашумела вода, зачавкала грязь и опять загудел каменистый подъем.
— Спасибо, Миня! — заплакала Нюра, когда выбрались из низины и показались крайние дома улицы.
— Ладно, чего там, — буркнул мальчонка. — Я уж второй раз проезжаю тут. Гляжу давеча: прячется в кустах. Я и виду не подал — проехал мимо. А потом завернул верхней дорогой обратно. Слышал я, как ты его сегодня отделала. Молодец…
— Ой, Миня, Миня! — только и вымолвила Нюра.
— Ну, погоди! — погрозил парнишка назад. — Подрасту — так он у меня на обе ноги захромает!
7
— Приехал следователь, — сказали Нюре как-то в обед. — Вызывает тебя. Иди…
Она пошла.
— Погоди. Посиди, — остановил Нюру на крыльце правления Саввушка, счетовод, кругленький, румяненький однорукий мужик, и подвинулся, хотя места рядом с ним и так было лишку. — Не велено пока что пускать туда. С Артемкой беседует.
Последние слова больно кольнули Нюрино сердце. Копорушкин не ладил с народом, зато дружно жил с председателями, которые менялись нынче часто, ладил он и со счетоводом, бражничал с ним, был в чести у приезжего начальства. Что уж тут значили бы ее жалкие показания…
Саввушка за свою долгую жизнь успел побывать на всех, какие есть, колхозных должностях, знает, где, когда, кем забит каждый гвоздь в хозяйстве, и может пропить любой гвоздь, плюнув на оставшуюся дырку и затерев ее. Ишь как легко выговорилось у него: «С Артемкой беседует…» Тихо-мирно, значит.
— Садись, Нюр. В ногах правды нету.
Нюра присела, настраиваясь молчать, не вступать в разговор с Саввушкой — разговор никчемный, а может, и опасный для нее.
— Нашумела?
В каждом селении есть свой чудак, придурок, семисел-ветрогон, или как хочешь называй его, суть остается одна: он обязан смешить, забавлять людей любым доступным ему способом, оставаясь в то же время вполне нормальным человеком. Эту должность в Ольховке с давних времен занимал Саввушка. «Какой же он однорукий? — говорили о нем. — Одним языком своим столько наворочает, сколько и в четыре руки не сделаешь!»
— Нашумела, спрашиваю?
Саввушка хохотнул, косясь на Нюру, и взялся сворачивать одной левой рукой цигарку. В юности с ним стряслась беда. По первому снегу поехали они с отцом на базар. На обратный путь напились вусмерть. Отцу-то ничего — привычно. Забросил сына в сани, завернул в тулуп: дрыхни. Да не доглядел отец в дороге, правая рука сына выпросталась, до самого дома проволоклась по насту — отняли ее потом выше локтя.