Ее на миг поразила странность происходящего: низкое солнце, облака с цветовыми переливами от белоснежного до зловеще-черного — величественная игра света, захватывающая дух, как предзнаменование, — и тишина, тишина, безлюдье! Будто Нюре одной, пусть на короткое время, взяли да доверили весь белый свет — властвуй, девка, но смотри не балуй! Да разве она совсем без ума!
Нюра купалась долго, забыв обо всем, заодно и о поручении своем, заплыла далеко на середину пруда, где под щетинистой осокой зеленел островок, но выйти на сушу побоялась: а вдруг все же она не одна в этом мире!
Да и теплее было в воде.
А в уреме между тем пел соловей. Пел в одиночку. То ли он запел раньше условленного часа, и потому его никто не поддерживал, то ли он один прилетел сюда, на простор, и пел теперь только для себя. Нюра хорошо понимала его: на людях много не напоешь — у каждого есть что спеть, и только здесь, доверившись тишине, отдавшись покою, от слова до слова услышишь свою песню…
2
Когда Нюра подплыла к затвору плотины, солнце опять скрылось за тучами, серыми, обложными, стало по-вечернему сумеречно и холодно — хоть из воды не вылазь, и заморосил мелкий и тихий дождичек. Было похоже, что это надолго — на весь вечер, а то и ночь.
«Так вам и надо! — подумала Нюра о тех двоих и засмеялась. — Будет вам сегодня свиданьице!»
Сходя с плотины, она встретилась с мельником, высоким худым стариком. Это был дед Степана, звали его Степаном же.
— Купалась, поди! — радостно удивился он.
— Купалась, деда!
— Счастливой будешь!
— Спасибо, деда!
— На здоровье!
Дед Степан засмеялся добрым, тихим, себе на уме смехом, словно он знал какую-то очень верную примету грядущего счастья. Кивнул прощально и зашагал на подъем, размеренно выставляя ноги, как это делает конь, без надрыва одолевший все крутые горки своей жизни и расчетливо приберегающий силы на последний отрезок пути. Наверху он остановился.
— Степка, негодник, дома, знать-то, — сказал все с тем же смехом.
Нюра смутилась, круто пригнула голову и припустила по тропке бегом. Ей было легко, как не бывало еще никогда до сих пор. Легкость эта радовала, тревожила и все толкала куда-то вперед и вперед…
Степан жил в крайнем доме — сразу, с подходу, и Нюра, как всегда, порадовалась этому: хоть не проходить под чужими глазастыми окнами.
В доме было тихо. Нюра долго стояла, не входя во двор, под навесом ворот. Дождь-шептун становился все настойчивее. Закрыть глаза, прислушаться — будто по железной крыше дома стая воробьев приплясывает, а в черемухе другая дружная ватага взялась склевывать всю листву. И в капели, если вслушаться, чудилось совсем человеческое разноголосье:
— Пить, пить, пить!
— Пей, пей, пей!
— Пить, пить, пить!
И без конца:
— Пей, пей, пей!
Словно праздник какой наступил: свой хоровод, свое чинное застолье!
Нюра вздрогнула: так неожиданно, так громко звякнула щеколда. Калитка певуче скрипнула и завалилась во двор, и из-за столба медленно-медленно высунулся большущий, густо посоленный кусок хлеба. Повиснув на ручке, закрывая калитку не силой, а лишь весом своего семилетнего тельца, показался Сеня — братишка Степы.
У него был такой же большой выпуклый лоб, такие же светлые мягкие волосы, такие же огромные синие глаза — все-все такое же, как у Степана. Нюре вдруг почему-то захотелось поднять мальчонку на руки, прижать к себе и целовать, целовать, целовать.
Сеня захлопнул калитку, увидел Нюру и не вздрогнул, оголец, не удивился, не улыбнулся, даже глазом не моргнул — торжественно поднес ко рту горбушку.
— Сеня, здравствуй! — с замиранием сердца сказала Нюра. Сеня не ответил. У него уже не было передних зубов, и ему приходилось по-кошачьи заламывать голову и ощериваться, вгрызаясь в кусок хлеба коренными зубами.
Из подворотни вывалился черный комочек — лопоухий щенок. Милый, потешный такой, пузырь пузырем, только хвост шильцем. Проковылял к Сене, задрал голову и заплясал: «Дай хлебушка — ишь, как стараюсь!» В своем собачьем усердии он так раскачал хвостишко, что теперь его забрасывало из стороны в сторону — не уймешь.
Сеня милостиво отщипнул корочку — самую малость: на, мол, навязались тут всякие на мою голову! Но и эту доброхоть щенок не сумел поймать с лета и заискал, забегал, заскулил.
— Сеня, Степан… Степа дома? — заискивающе спросила Нюра.
Сеня опять промолчал. И только через целую вечность, когда Нюра успела уже возненавидеть себя, сообщил:
— Он в завозне. Спит.