— Вот пишут в газетах, люди рассказывают: там, где немец хозяйничает, иуды, предатели объявляются — наши же, считалось, советские люди. Не знаю, что это за люди, как они на это решаются, но вот, случись что, не дай бог, конечно, это я к примеру говорю, — случись что, захвати нас немец, я бы… Я бы не захотела остаться в селе с ним вместе, — Нюра брезгливо кивнула на Копорушкина. — Я вот ни на столечко не сомневаюсь, чем он тут займется… Он уже сейчас грозится все прибрать к рукам.
Копорушкин взвился как ужаленный.
— Ах, ты… Я тебе!
— Тих-ха! — оборвал следователь.
Скрюченная, словно укороченная, правая рука его судорожно дергалась, а полусогнутые, с гладкой и блестящей бледно-розовой кожей пальцы мелко-мелко дрожали. Вроде рука как рука, но видно, что им, этим пальцам, уже не ожить, что рука оставлена человеку войной просто так — для видимости, чтобы рукав не пустовал.
— Вы идите, Щипанова! — следователь махнул здоровой рукой, не сводя с Копорушкина пронзительного взгляда. — Идите. Работайте спокойно. А с ним я поговорю. И он у вас будет шелковый.
Нюра быстро вышла из правления.
Бабы встретили ее в поле настороженно. Но не выдержали долго, спросили:
— Ну, что тебе сказали?
— Какое наказание обещали?
Нюра, берясь за тяпку, поплевала на руки и с затаенным озорством спросила:
— За что же меня наказывать?
— Да как нето?!
— Ты же вон как его…
— А не лезь он!
— Так неужто Артемку накажут?!
— Его. — Нюра, чувствуя в себе какую-то новую, окрыляющую силу, совсем развеселилась: — Он ведь сам наказывал вам: слушайтесь Нюрку! Вот и слушайтесь пока. А Артемку сейчас в шелка оболакивают…
И правда, после этого Артемий Копорушкин ходил тише воды, ниже травы — шелк шелком. От бригадирства его постепенно оттерли другие фронтовики, прибывающие домой на поправку или подчистую. И опять ушел человек в неприметные.
Пес шальной, попадись он навстречу, и тот посмотрит в глаза человеку: друг ты ему или враг?
А этот…
Этот, этот! Дай-ка ему волю!
Три кусочка сахару
1
Однажды утром в колхоз приехали солдаты запасного полка, что размещался в районном городке. Они должны были заготовить и вывезти для своей части картофель. Нюру вызвали в правление.
— Ты сажала картошку, ты за нею ухаживала, — сказали ей, — тебе и лопаты и весы в руки. Действуй!
— Будем знакомы! — козырнул ей высокий стройный офицер с черной повязкой на левом глазу. Блеснув звездочками погон — старший лейтенант, — он отдал мягкий поклон, протянул руку: — Слепышев-Чистяков.
Нюра рассмеялась.
— Правильно! — подтвердил старший лейтенант. — Почти Голенищев-Кутузов.
— Да я не над этим! — соврала Нюра. — Никто еще со мной так не здоровался. С поклонами.
— Тоже верно. Кроме меня, никто не мог это сделать.
— Ох уж!
— Да уж! — сверкнул единственным глазом старший лейтенант и еще раз церемонно поклонился.
Посмеялись вместе, от души, в то же время зорко наблюдая друг за дружкой.
— И мастерица же вы зубы заговаривать! — спохватился он. — Имя ваше, имя?
— Нюра… — почему-то смутилась она.
— Очень приятно! — офицер легонько щелкнул каблуками и опять склонил голову. — Это, что, чисто уральское имя?
— Зачем? — еще пуще смутилась она. — Анна… Чего же тут чисто уральского?
— А-а-а! Ан-нуш-ка! Анюта! Так бы и сказали!
Нюра совсем потерялась. За всю жизнь второй человек величал ее так полно: Степан, прощаясь, назвал ее Аннушкой.
— Я причинил вам боль? — полувопросительно сказал старший лейтенант и вывернул ладони вперед: мол, сам не пойму, как это у меня получилось. — Прошу прощения.
«Ох, и зорок же ты!» — подумала Нюра и благодарно посмотрела на него. Но это было очень неудобно — смотреть человеку в один сохранившийся глаз и стараться не замечать на другом траурную повязку, которая пересекала наискосок высокий светлый лоб и закрывала висок, развороченный пулей ли, осколком ли… Понимал это неудобство и сам старший лейтенант: стоял к Нюре чуточку бочком — насколько позволяли правила приличия.