Это был край лога, место, где полянка вдруг разрывалась и образовывала нечто вроде воротцев в пустоту: был широк и глубок здесь лог и, заполненный осенней синей дымкой, пугал неожиданным отсутствием горизонта, как сказочный край земли.
Нюра не сразу поняла, чем занят человек в одиночестве. Потом положила руку на сердце…
Человек, сидя на траве, прислонившись спиной к березке, отдыхал… от черной повязки на глазу! Отдыхал, отбросив ее в сторону вместе с фуражкой. Он сидел и потихоньку насвистывал. И Нюре сразу же вспомнился одинокий соловей на пруду, который пел взахлеб всю неделю, пока не началась война.
Только для себя насвистывал офицер. А может быть, и сам того не замечал. Как не, замечает он сейчас и того, что легкий ветер, рождающийся здесь, на краю лога, ласково треплет его светлые юношеские вихры и что низкое сентябрьское солнце, подкрадываясь к нему слева, мягко-мягко золотит ему волосы, лицо.
Нюра не знала, как ей быть теперь. Уйти — услышит. Остаться — увидит, не дотемна же он просидит так, оглянется же… Да и не выдержать Нюре больше ни одной минуты!
И тут, словно сжалившись над нею, старший лейтенант достал из планшета зеркальце, взглянул в него и — сразу увидел Нюру.
Они оба вздрогнули и застыли.
Затем он быстро и ловко, без суеты, натянул на глаза повязку, встал и подошел к ней.
Все пуговицы его гимнастерки были расстегнуты. Открывалась белая грудь, загорелая шея. Вот он, поправляя повязку, поднял руку, и она оголилась до локтя. В лице его, в глазах его — во всем его облике была та светлая открытость и вместе с тем пронзительность, свойственные человеку, до сумасбродства опьяненному каким-то высоким одним чувством.
— Ты что здесь делаешь? — спросил офицер совсем другим, чем утром, голосом — голосом, заставившим замереть и тут же что есть силы заколотиться Нюрино сердце.
— Так… Бродила, — тихо сказала она.
Он в забытьи поискал рукой козырек, смутился, не обнаружив на голове привычного головного убора, поправил мягкий, но хорошо державшийся в заданном положении чуб и сходил на место за фуражкой. Почистил черное сукно околыша натянутым на кулак рукавом. Привел себя в порядок, застегнулся на все пуговицы.
— Хорошо в лесу! — сказал он добро, но… уже прежним, обыденным голосом, товарищеским.
— Хорошо, — подтвердила Нюра и удивилась тому, как быстро все стало на место.
— На руках хочется ходить!
Посмеялись.
— Как там наши, Аннушка?
— Молодцы. Пошли, товарищ старший лейтенант, там, поди, уже печенка готова.
— Какая печенка?!
— Печенную на костре картошку мы так называем.
На опушке Слепышев-Чистяков задержался.
— Может, я позже приду? А то неудобно как-то…
— Нет, так еще неудобней! Да вы не бойтесь, я же не боюсь нисколечко!
— Да нет, дело в том, что…
Нюра тронула его за рукав, потянула вперед.
— Ай-ай, а еще военный! Ничего, кроме сплетен, все равно не будет! Вам-то какое дело до сплетен?
— Но тебе же, Аннушка.
— Самое плохое в своей жизни я уже пережила!
С интересом и уважением они всмотрелись друг в друга…
Сели за обед — общий, какого еще не бывало на здешних полях. Женщины угощали своей нехитрой снедью солдат, те своим сухим пайком — женщин. Иван Филиппович вывалил на расстеленную плащ-палатку кучу хорошо пропеченной, бесшабашно растрескавшейся, аппетитно дымящейся картошки.
— Налетай — не стесняйся, имей совесть — оставь повару!
Хватило всем досыта. Ели печенку всласть: она рассыпалась и таяла во рту, опьяняла.
После обеда машины пришли и, быстро нагрузившись, отправились в город вторым рейсом. Шоферы пообещались вернуться обратно с ночевой.
А потом… Уж так, видать, было расписано на этот день, Нюра и подумать не успела, как пригласила к себе в гости, на ночевку, старшего лейтенанта и старшего сержанта…
4
Иван Филиппович, войдя в избу, сразу же засучил рукава, вымыл руки, оттеснил от очага Нюру, сам взялся за стряпню. Попутно он взял в словесную осаду Нюрину мать, притаившуюся на печи и не пожелавшую спуститься к людям, и успевал делать сразу два дела — и ужин готовить, и человека просвещать:
— Как, говоришь, зовут-то? Агашей? Хорошо. А что вот болеешь — плохо! Если не секрет, чем болеешь? Ага! К этому я тебе вот что скажу…
И так далее — складно, с чувством, с добросердечным вниманием к человеку.