Слепышев-Чистяков также с ходу умылся и подсел к столу, бегло, привычно проверил, как держится на глазу повязка, как там с волосами. Затем расстелил на столе чистую белую тряпочку и в один миг, как фокусник, разбросал по частям свой пистолет. Тонкие длинные пальцы его двигались быстро, но не суетливо и, насколько могла понять Нюра, все делали с первого раза безошибочно.
Нюра сходила в сенки, намыла таз картошки и пришла чистить ее к столу, к свету. Она и сама знала свое дело неплохо — руки работали, а глаза неотрывно следили за тем, что умеют и могут другие. Офицер поднял голову.
— Ты извини, Аннушка, что я с этим тут разложился…
— Да ничего, ничего, что вы!
— Оружие любит, чтобы за ним ухаживали.
— Эх, сейчас бы ружьишко под мышку и — айда шароварить по лесу! — отвлекся от своих дел Иван Филиппович. — Скорей бы закончить войну к чертовой матери да поохотиться! Аннушка! Где у тебя сковородка? Спасибо. Так вот, Агаша, то, что я тебе советую, это самое верное средство, точно! Я помню, у нас в деревне…
Иван Филиппович вернулся к толкованию материных болезней. Нюра и Слепышев-Чистяков остались опять наедине и с подчеркнутым усердием принялись всяк за свое. Немного погодя она удивленно посмотрела на него: старший лейтенант сопел… Сопел, как самый распоследний мальчишка, который наконец-то добрался до своего любимого дела.
«А ведь ты нисколечко и не старше меня!» — обрадовалась вдруг Нюра, вглядываясь в разрумянившееся лицо гостя, и нахмурилась: «Как же тебе досталось, коль ты так посуровел в свои двадцать — двадцать два!»
Офицер уже собрал пистолет и подкидывал его на ладони, присматриваясь, не обнаружится ли где пылинка. Как у всех окривевших людей, взгляд его был пронзителен, как бы хищен. Только это и суровило его лицо. А так даже его светлый чуб по-мальчишески взъерошился и воинственно целился вперед.
— Где же у тебя сынишка, которым хвасталась? — спросил он, вспомнив о Нюре и вскинув на нее острый взгляд.
— Да умаялся, видать. Спит. — Нюра прикусила губу.
— Мне что-то все еще не верится: есть ли он у тебя? Уж слишком ты для этого молода… — Слепышев-Чистяков тоже пригасил улыбку и не дал ей возразить: — Хочешь подержать в руках эту дуру?
Нюра тщательно, досуха вытерла руки. Дрогнуло и похолодело внутри, когда на ее широко раскрытые ладони лег хитромудро сплетенный узел вороненой стали и потянул руки вниз.
— И это все для человека? — тихо спросила Нюра, так и не осмелившись взять оружие за рукоятку.
— Собственно, не «для», а против человека. Против человека это все, — сказал офицер и освободил Нюрины руки от пугающей ее тяжести. Прежде чем загнать на место обойму, он показал ее открытый конец, где тупо поблескивала пуля. — Вот она, сама личинка смерти.
— Такая маленькая?!
— Маленькая! — Старший лейтенант спрятал пистолет в кобуру, принялся убирать со стола. — Не такая уж маленькая, когда попадает в человека… А вообще-то принято считать: девять граммов…
— Так мало надо человеку?!
— Н-ну-у! — засмеялся офицер и мазнул по лицу чистой тыльной стороной ладони. — Человеку мно-о-ого надо! На меня, например, он потратил целый снаряд, а я — живой! А ведь я еще не считал те, что взрывались в десятках шагов, сколько пуль взвывало, пролетая мимо меня. Ведь все это моя доля тоже.
У печки присвистнул Иван Филиппович:
— Фью-ить! Тут со счета собьешься! А ту пулю, тот осколок, которые долбанут тебя насмерть, ты и не услышишь. И дай бог солдату именно такую смерть! Агаша! Извиняюсь, что имя божье всуе поминаю. Аннушка, давай твою картошку!
— После войны, — задумчиво уставился старший лейтенант на тусклый язычок пламени в лампе без стекла, — после войны специалисты подсчитают, сколько металла израсходовано на каждого убитого. Это будет солидная цифра — в тоннах, пожалуй.
— Это точно! — торопливо откликнулся Иван Филиппович. — Аннушка, луку!
Нюра кинулась было помогать ему, но где там:
— Аннушка, отойди!
Нюра со смехом отступилась от самозваной кухарки и нашла себе новые хлопоты. Достала припрятанное ламповое стекло, протерла его так, что оно превратилось в невидимку. И засияло в избе!
Достала со дна сундука сохранившуюся бог знает с каких времен толстую вышитую скатерть, плеснула ею по столешнице, и еще светлее стало в избе.
— Да зачем это, Аннушка, лишнее! — запротестовал старший лейтенант, а сам отодвинулся подальше от стола. Он снова вымыл руки, причесался и, оставшись без дела, видно было, чувствовал себя неловко, одиноко, как слишком рано заявившийся гость.