Его командир же, наоборот, пьянея, делался все молчаливее, медлительнее и не ел, а поклевывал. С каждой новой рюмкой кровь не приливала, а отливала от его лица, и прямо-таки зловещим становился блеск единственного глаза.
Нюре хотелось остановить Ивана Филипповича и попросить рассказать, как живет там, на фронте, человек. Она уже подняла руку, но вдруг поймала на себе пронзительный взгляд старшего лейтенанта, нет, не пронзительный, а — добрый, ласковый, улыбчивый. И не на себе, а…
В дверях придела, протирая кулаками глаза, стоял ее сынишка. Он был в одной коротенькой рубашоночке и в святом своем неведении спокойно светил голым животом и всем остальным, что дала ему природа как мужской особи.
— О! Нашего полку прибыло! — прищелкнул пальцами Иван Филиппович. — Милости просим с нами откушать!
Нюра кинулась к сыну, закрыла его собой, понесла одевать, умывать.
— Ну, давай знакомиться! — предложил малышу Иван Филиппович, когда они за столом очутились рядышком. — Дядей Ваней меня зовут. А тебя?
Малыш вскинул на него большие черные глаза и смотрел так долго, что смутил и такого веселого дядю.
— Скажи: Вова! — подсказала Нюра.
— Вова, — послушно, без всякого выражения повторил сын.
— Очень приятно! А этого дядю зовут дядей Женей!
Нюра и старший лейтенант при этом почему-то посмотрели друг на друга и улыбнулись, словно это их знакомили.
«Вон как ласково зовут тебя!» — подумала Нюра.
Заметно повеселел и «дядя Женя», кивнул и пошел к вещмешку. Долго копался там, пришел и положил перед Вовкой три ослепительно белых, игрушечно-аккуратных кубика сахара. Покраснел отчего-то, долго не мог поднять глаз.
А малыш, не отнимая ото рта ложку, покосился на кубики и свободной рукой, одним пальчиком, потрогал их, передвинул с места на место и оставил в покое, как игрушки, которыми лучше всего заняться после еды. Все одобрили малыша за такую сообразительность: правильно, сладкое потом.
Но к сладкому не притронулся он и насытившись. Он просто принялся играть в кубики, как до него играли, играют и будут играть все малыши мира.
— Ты, Вова, ешь сахар-то, ешь. Им не играют, это — на-ка! — вмешался Иван Филиппович.
— А он у меня еще не знает, что такое сахар! — рассмеялась Нюра. — Он его и в глаза не видел.
Что-то произошло за столом… Нюра обеспокоенно посмотрела на мужчин и увидела, как они сверлят друг друга глазами. Через долгое-долгое время они заговорили, почему-то понизив друг друга в званиях:
— Ты понимаешь, сержант?
— Да, лейтенант!
— Что это вы, мужики?! — неуверенно хохотнула Нюра. — Какая же тут диковина? Родился в войну… Да ведь и не он один, поди-ка, такой на свете в эту пору!
Теперь они оба уставились на нее.
— Дело не в этом. Ты понимаешь, Аннушка… — начал было Женя, но вдруг его лицо перекосилось, как от боли. — У-у-у, подлюки! Бить нас некому!
Он рванул ворот гимнастерки. Опомнился чуточку, посидел с закрытыми глазами. Успокаивающе помахал рукой и быстро вышел.
— Что случилось-то, Иван Филиппович?!
Тот вздохнул убито, уныло покачал головой:
— Ты знаешь, сколько сахару мы отвалили спекулянтам за эту несчастную бутылку водки? В прорву высыпали сахар… А тут… дети еще… Это… Ах, какие мы…
— Да вы что, ей-богу, мужики!
Иван Филиппович выбрался из-за стола и тоже заспешил на улицу. С порога бросил:
— Пойти перекурить это дело…
В избе стало тихо. Нескоро очнулась Нюра и заторопила мать:
— Мама, айда слезай, поужинай — остынет ведь все!
Та с кряхтеньем и пристаныванием засобиралась вниз.
Вова продолжал есть сосредоточенно и деловито, не снимая левую руку с кубиков сахара.
5
Мужиков долго не было.
«Замерзнут ведь! Простынут — потные вышли!» — забеспокоилась Нюра, доставая из чулана самовар. Им не пользовались, пожалуй, с самого начала войны, и он весь позеленел — с тоски по доброму застолью. Вскоре он, протертый и промытый, с довольным урчанием принял воду, засветил всеми окошечками, как сказочный дворец, в который вернулись расколдованные хозяева.
Нюра уложила сына, накинула на плечи ватник и вышла из избы.
Поднявшись выше ворот, луна заливала половину двора холодным, мертвящим светом. В лица мужчин, расположившихся на бревнах под навесом, она светила в упор, и лица казались меловыми, а усы Ивана Филипповича и повязка на глазу Жени — одинаково черными.