— Да дьявол их знает! Уперлись, и хоть что ты с ними делай! Прямо зла не хватает!
— Ну, не руки же об их копыта обламывать, — сказал Иван Михайлович и легонько отстранил Нюру от плуга. Вроде бы ничего такого больше не сделал, даже прутика с земли не поднял, только коротко присвистнул, а коровы разом налегли на ярмо и натужно засеменили вперед. Мужик двинулся за ними, легонько прихрамывая. Поплелась следом и Нюра.
Иван Михайлович — очень нескладный из-за своего большого роста и необыкновенной худобы мужчина. Эта его нескладность не скрадывалась, а, наоборот, подчеркивалась военной формой, которую он носил неизменно. Ремень, хоть и не туго, кажется, затянут, но столь мало плоти охватывает в своем дисциплинарном усердии, что вчуже сочувствие берет. А ноги болтаются в голенищах кирзовых сапог, как чайные ложки в стаканах. И голова у него кажется не по росту и не по возрасту маленькой, и лицо очень моложавое. Бывают такие: ни дать ни взять — рано повзрослевшие подростки. Голова еще не выросла, лицо еще не огрубилось, а ростом парень перегнал всех известных в округе верзил.
2
Ивана Михайловича, вернее, тогда еще Ваньку Захарова, давненько наделили прозвищем, редким для деревни: «Поэт». Как-то председатель колхоза заглянул к молоденькому счетоводу, только прибывшему с курсов и сменившему Саввушку.
«Ну, как дела, палочки-считалочки?»
«Палочки-считалочки» почему-то густо покраснел и попытался медленно и потому будто бы незаметно стянуть со стола пухлую книжечку.
«Стой! Что это у тебя? Хм! Выхожу один я на дорогу…» — удивился председатель, пропустив под большим пальцем всю толщу страниц и успев схватить лишь одну эту строчку. Уходя, предупредил:
«Ну, смотри у меня! Поэт…»
«Поэт» одевался опрятно, носил галстук — совсем невиданно по тем временам — и был какой-то такой… нездешний, что ли, хотя и родился и вырос в селе. Девушки не то чтобы боялись его, просто не смели подступиться, а за глаза складывали и пели о нем обидные частушки. Смешно: частушки эти, которые, конечно, доходили до него, он записывал в свою какую-то особую тетрадь.
Однажды среди зимы, последней перед войной, Ванька Захаров куда-то исчез, но заметили это люди, только когда он явился обратно, выхватил из розвальней и провел под руку в свой дом девушку невиданной красоты, тонкую и высокую, под стать себе. Потом их видели всегда вместе. Бывают люди, одаренные создавать такие обстоятельства, когда совестно становится кому бы то ни было злословить по их адресу. И Ванька Захаров, «поэт», в силу этих обстоятельств стал сразу и навсегда Иваном Михайловичем.
А затем он ушел на войну и как в воду канул. Ни слуху ни духу.
А Лена… Лена подождала год, потом собралась легонько — чемоданишко в руки — и уехала из села. На родину будто бы. В доме оставила квартирантов — вдову из эвакуированных с двумя ребятишками, наказала: «Адрес пришлю. Будет от Ивана что — перешлешь мне. А ему ответишь, чтобы мне списаться с ним».
Вдова долго ждала адреса, чуть ли не год, а получила — ахнула: «Полевая почта»! Лена сообщала, что прошла курсы радисток, потому и попала на фронт.
Еще два треугольничка пришло от нее. Третье письмо было уже казенное: погибла геройски и все такое…
Однажды, уже в самом конце войны, поздним весенним вечером, когда вдова укладывала ребятишек спать, в дом вошел худой, высокий, заросший сумрачной щетиной солдат. Заросший, худющий — родная мать не узнала бы, а вдова, сроду его в глаза не видавшая, ахнула и кинулась ему на грудь:
— Ива-а-ан, Ива-а-ан!!!
Ревела баба по всем — по мужу, погибшему в первый же месяц войны, по Лене, по всем, кто не вернулся и никогда уже не вернется, ревела и по тем, кому выпала судьба перешагнуть обратно порог родного дома.
— Где же ты был, Иван, где бы-ы-ыл! — причитала вдова. — Не дождалась тебя Леночка, не дождала-а-ась! Где ты бы-ы-ыл!
— На войне, землячка, на войне, — приговаривал солдат.
Иван Михайлович партизанил. В самом начале войны его часть попала в окружение и, плутая в лесах и болотах Белоруссии, примкнула к партизанам. В лесах Ивана Михайловича ранило, госпиталей там, понятное дело, не было, и рана его зажила как-то не так, не по правилам. Когда партизаны соединились с действующей армией и встал вопрос о его годности к дальнейшей воинской службе, врачи сказали Ивану Михайловичу: «Поезжай домой».
Родных у него не было, кроме какой-то тетки-старушки, дальней родственницы, у которой он и поселился, оставив вдове свой дом. Жил бобыль бобылем.
Люди советовали ему: «Да вернись ты в свой дом хозяином! Хозяйка там уже есть — баба надежная, добрая и ничего себе, видная. Старого не воротишь, а новое, когда-никогда, все равно заводить надо. Дети? Ну так что — дети? Их бы у тебя тоже уже не меньше было бы, будь все по-хорошему. Право слово!»