Нюра торопливо и бестолково ощупала-одернула косынку, кофту, юбку; будто умываясь, туго протерла ладонями щеки, глаза, губы. И подумала, что это однажды с нею уже было, и обрадовалась: нет, нет, тогда все по-другому было!
— И давно ты здесь… Яша?
Малов вскинул руку, задирая рукав кителя, так называемого офицерского, и, едва всмотревшись, отчеканил:
— Ровно семнадцать минут!
— Нехорошо как получается, — сказала Нюра, откидываясь с колен назад и усаживаясь на подвернутые ноги.
— Что именно?
— Да вот — пришел и сидишь тут, а…
— Ты ведь и сама: пришла и… спишь тут! — засмеялся Малов, поднял с соломы веточку с тремя крохотными, едва распустившимися бурыми листочками березы и хлестнул по ярко начищенным яловым сапогам, сгоняя с них настырных мух. И Нюре сразу же вспомнился ветерок, вспомнилась ласковая свежесть на лице во время ее безмятежного сна…
Это в такое-то безветрие! Значит, он стерег ее сон!
Нюра закрыла глаза, припоминая, как она лежала, как спала, и, хотя опять ей показалось, что все это когда-то уже было, лицо ей залило таким жаром, что пришлось поспешно закрыться ладошками.
— Как живут земляки? — спросил Малов, глядя на прошлогоднее картофельное поле. — Голодно?
— Достается, Яша.
— Н-да-с…
У Малова лицо румяное. Темные брови брошены от переносья к вискам в стремительном взмахе. Черные глаза посажены глубоко, и потому кажется, что он смотрит исподлобья, но в них светятся доброе внимание и пытливость.
— Ну, ничего! — сказал он, снимая и бережно откладывая на ближний чемодан новенькую артиллерийскую фуражку. У него и погоны были черные, с малиновыми кантами и значками в виде скрещенных пушечных стволов. — Ничего. Возвращаются ведь фронтовички? Наведем порядок. Капитальный.
Он достал из нагрудного кармана кителя алюминиевую расческу и причесал волосы. Покосился на Нюру, улыбнулся и подмигнул:
— Мы сейчас с тобой позавтракаем, Нюра! Нюрой, кажется, тебя зовут, если мне не изменяет память? А здорово ты подросла, расцвела! Сколько тебе, интересно, лет? Я тебя, спящую-то, и не сразу узнал: лежит раскрасавица такая, фу-ты, ну-ты! А проснулась — да это же Щипановых дочка! Замужем уже, наверное? Хотя — какие сейчас к черту мужья! Ну, ничего! Ничего. Это дело поправимое. Айн, цвай, драй, как говорят немцы, раз, два, три, а то и меньше.
Пока Малов выговаривал все это, руки его соорудили столик из двух чемоданов, положенных друг на друга плашмя, и выложили на этот столик из вещмешка уйму съедобных вещей, в которых глазам растерявшейся Нюры невозможно было разобраться. Просто она за годы войны отвыкла от такого обилия съестного враз, а ко многим вещам, особенно к консервам, вообще не привыкла. А Яшка Малов все сновал руками. И несмотря на то, что он молол чепуху и дурачился, Нюре было приятно слушать его четкую, пулеметную скороговорку — каждое слово, каждый слог как бы разделены черточкой: «Сколь-ко-тебе-ин-те-рес-но-лет?»
Приятно было следить за его быстрыми и четкими, как та же скороговорка, движениями: раз — взял, два — поставил, три — поправил.
Нюра помнила возвращение первых демобилизованных. Те были какие-то серые, кое-как одетые, очень усталые. А Яков Малов сиял, светился, он был весь праздничный. И это радовало Нюру.
— Ну и шнапсу не мешает дернуть со встречей! — сказал Яша, доставая из вещмешка фляжку в суконном чехле.
— Чего, Яша?
— Шнапсу. Шнапс — по-немецки та же водка. Только разве похуже будет.
— Она, что, и вправду немецкая? — спросила Нюра, осторожно кивнув на его фляжку. — То есть, он… шнапыс?
— Ха-хо! Чистокровная русская водочка! Это мы, фронтовики, привыкли называть ее так. А немцы свой дрянной шнапс, говорят, водкой величают. Солдатский обычай: вражескими словами пощеголять. Только ты немножко неправильно произносишь это слово: надо коротко — шнапс! А не шнапыс.
Малов отвинтил с фляжки колпачок, перевернул его и наполнил до краев светлой жидкостью, звонко булькающей. Подал Нюре.
— Ну! Со встречей! Поздравь меня с возвращением, Нюрочка милая!
— Со встречей… С благополучным возвращением тебя, Яков… Яков Григорьевич!
— Спасибо! Во, порядок! Давай закусывай вот Америкой!
Он подвинул Нюре банку со свиной тушенкой, развернул и подал ей что-то такое алюминиевое, оказавшееся одновременно и ложкой с одного конца, и вилкой — с другого.
— Будь счастлива, Нюрочка!