В своем горестном долгом забытье Нюра потеряла всякое представление о времени. Начни сейчас светать, она ничуть не удивилась бы…
У стенки, белея личиком и сладко посапывая, спал сынишка. Нюра поправила ему неловко откинутую руку, и он, по незабывшемуся младенческому обычаю, не просыпаясь, завертел головой, зачмокал губами в поисках материнской груди. Мать положила ему руку на лоб, и малыш сразу же затих, успокоился глубоким сонным вздохом.
Тихий, таинственный шепот не умолкал за окном. Нюра встала, прошла вперед и, опустившись на колени, легла грудью на подоконник.
С тесовой крыши уже сочилась капель.
— Спишь?.. Спишь?.. — медленно, выжидательно спрашивало слева. А справа, из угла, где Вова обычно играл и у него там были собраны всякие игрушки-железяки, звонко и озорно отщелкивало:
— Нет! Нет! Нет!
— Спишь?.. Спишь?..
— Нет! Нет! Нет!..
Нюра высунула руку далеко наружу, подставила ладонь, и на нее тотчас же будто птички-невидимки уселись и заклевали дружно, усердно предложенное человеком добро. Те же птицы-невидимки, птицы-полуночницы, птицы-бессонницы резвились в листве и в спешке, в суматохе роняли на землю что-то крупное, сочное, короткое и радостное в умирании своем:
— Есть!
— Есть, есть, ребята!
— Есть же!
— Есть!
И все никак не могли понять друг друга те, что работали слева и справа:
— Спишь?.. Спишь?..
— Нет! Нет! Нет! Сколько тебе говорить! Нет! Нет! Нет!
Нюра порывисто встала. Тут же, в углу, в простенке между окном и дверью, у нее висела кое-какая одежонка, и она ощупью выбрала легкое, старенькое платьишко и с треском натянула его на себя. Взобралась на подоконник и вылезла наружу.
Через огород выбралась на улицу. Голым ступням, отвыкшим от прогулок босиком, стало щекотно, и дальше приходилось шагать больше на цыпочках, словно по чисто вымытому полу.
Улица отчетливо просматривалась в обе стороны до конца. За дождливой хмурью пряталась полная луна — угадывалось это по тому, каким плотным светом была пропитана половина неба, занятая ею, и как серебрились прошитые галунами стыки туч.
Нюра закрыла глаза, оставив горячее лицо поднятым к небу. Всего лишь дождь, и даже не дождь — просто дождичек, тихий и ласковый, пятнал ей лицо, а Нюре казалось, что это кто-то очень близкий и родной трепетно-чуткими пальцами ощупывает ее щеки, губы, глаза, лоб, чтобы убедиться, вправду ли она такая, какою кажется с виду, чтобы запомнить ее именно такою во плоти — уже до конца своих дней…
Нюра спустилась переулком к реке. Дорога еще не намокла и прилипала к ступне мягким, толстым и рассыпчатым слоем чуть увлажненной пыли. Снизу бил сильный пьянящий дух, присущий лишь этому долгожданному воссоединению земли с водой.
А вот как вода с водой встречаются…
Нюра присела на корточки, прислушиваясь. Дождевые капельки гвоздили по речной воде со звуком, похожим на посвист утят, устраивающихся на ночь под крылышком матери:
— Тю-тю-тю-тю-тю-тю!
— Уть-уть-уть-уть-уть! — подразнила Нюра невидимых птенцов, сложив губы дудкой.
Дальше она, не поднимаясь на заречную улицу, пошла низом, берегом, широкой и ровной луговиной. Здесь паслись стреноженные кони. На шеях некоторых мирно, успокоительно клохтали жестяные ботала:
— К нам! К нам! Мы здесь! Пасемся! К нам!
Серенький белоногий жеребенок-стригунок со звездочкой на лбу, завидев Нюру издалека, поджидал ее с навостренными ушками, но неизвестности последних трех шагов не выдержал — задал резвого стрекача и, обскакав вокруг матери, вновь застыл на Нюрином пути. Мать резко подняла голову, коротко заржала и доверчиво коснулась жующими губами протянутой человеческой ладони, нагрузила всю ее шумным теплом. Принимая ласку, на минутку перестала жевать, но тут же мягким кивком головы оттолкнула Нюру: мол, иди-ка, человек, своей дорогой, не мешайся тут без нужды — и с новым усердием принялась за пастьбу.
Нюра пошла дальше по темной улице, и необычное чувство единства со всем окружающим переполнило ее. Все окрест — свое, родное…
В правлении светилось только одно окно — окно счетовода.
А вот и он сам, Иван Михайлович.
С крылечка Нюре хорошо было видно его. Он сидел за столом спиной к окну и что-то усердно писал. В его левой руке, о которую он уперся лбом, должно быть, тлела самокрутка: над головой стояла тонкая прямая струйка дыма.