«Ишь, до чего уже ты досиделся! — с неожиданным для себя умилением и лаской подумала Нюра. — Аж задымилась твоя голова!»
Иван Михайлович отстранился от стола, посмотрел на цигарку и тряхнул нагоревший пепел куда-то в сторону.
«Вот-вот, оторвись, отдохни, а то сгоришь, и дыма не останется от тебя!»
Иван Михайлович замер в прежней позе, только с писаниной повременил.
Нюра устыдилась своего присутствия на крылечке правления в столь поздний час и пошла дальше по селу.
Ей показалось, что дождь припустил сильнее. Она подняла навстречу ему лицо, ладони… Липкая свежесть намокшего платья была приятна; лицо, обращенное к небу, к дождю, все еще не могло остыть.
Если даже долго-долго смотреть в небо, и то не заметишь там никакого движения. Тучи, пожалуй, и не подвигаются: их просветленные края никак не меняют своего замысловатого узора. Диву даешься — откуда что берется: сыплет и сыплет. Видно, небо решило напоить землю досыта: на, мол, на, подруга, ты засеянная, тебе рожать!
Клочка сухого не осталось на Нюре. Она не запомнила, какой дорогой и как добежала до плотины, как сошла с нее и постучала в дверь сторожки.
— Кто там ломится? — удивился дед Степан. — Открыта дверь-то!
Нюра зашла и застыла у порога с робкой улыбкой.
— Нюра, никак? — обрадовался сторож, сбросил с колен под лавку хомут и встал, снимая с себя толстый грубый прорезиненный фартук. — Вот ко времени пришла-то! У меня…
Он поднял с лавки коптилку с рыжим, ленивым пламенем, поставил ее на стол. В избушке веяло печным теплом, пахло чем-то вкусным. Хозяин достал откуда-то из-под лавки, из угла, четвертинку, похоже, с самогоном, и подмигнул Нюре:
— У меня тут вот что имеется! Лупановские приезжали. Помолу — кот, сказать-то, наплакал, стыдно брать с них гарнцу, так вот они мне и сунули мерзавчика. Хе-хе! Я уже малость приложился, я уже на взводе, можно сказать. Да ведь мне теперь много-то и не надо. Айда, Нюра, к столу! У меня тут и мало-мальская заедка приготовлена.
— Здравствуй, деда…
— Здравствуй-ка, Нюра, здравствуй! Айда-а-а, чего там стоишь, подсаживайся сразу к столу! Батюшки! Да ты, никак, вся промокла?!
— Ничего, деда, не растаю.
— Да ты хоть выжмись, что ли, неладно в мокром-то. А я пока по воду схожу — для чая.
После доброго глотка самогона, после «заедки» — тушенной на постном масле рыбы, после чая на пахучих травах Нюра разомлела и перебралась на топчан. Дед Степан укрыл ее тулупом, прихлопнув сверху, чтобы уплотнить овчинное тепло. Ей стало хорошо, уютно, но она вскинула голову, чтобы успеть спросить о самом главном, что и привело ее сюда среди ночи:
— А скажи, деда…
— Все скажу, Нюра! Все! — подхватил дед. — Помню, в ту германскую вот так же вот…
Нюра закрыла глаза, чтобы лучше представлять себе то, что будет ей рассказано, закрыла глаза и недоуменно открыла: не было ни рассказа, ни деда, ни коптилки. В окошке синел рассвет. Где-то совсем близко заливался соловей…
Нюра стремглав выбежала из сторожки и застыла, едва прихлопнув дверь. Соловей выводил свою песню в черемухе, стоящей прямо против избушки, словно прилетел сюда, только чтобы поприветствовать Нюру.
Дед стоял на плотине с удочкой в руке.
— О! Уже встала? А я хотел рыбки тебе наловить. Поспала бы еще!
— На работу надо, деда.
— Вовке скажи: пусть прибежит ужо да и сам поудит.
— Ладно, скажу, деда.
Край неба, где солнцу вот-вот взойти, очистился от туч. День обещал быть ясным и жарким.
Что ж, прощай, весна! Здравствуй, лето!
Свадебная осень
1
Осень на селе — пора свадебная. Раньше, до войны, бывало, едва завершатся полевые работы — загудят улицы, помчатся по ним разукрашенные свадебные поезда с бубенцами, задрожат, закачаются дома от лихого пляса и истошных песен, взвоет скотина от сплошного людского разгула и небрежения.
Нынче — тихо на селе.
Тихо, очень тихо на селе. Хотя, как говорится, невестами пруд пруди. Нет женихов. Те, что демобилизовались, — демобилизовались по возрасту. Старички, женатики — люди большесемейные, у некоторых уже младшие дочери невестятся. Попадаются среди отпущенных и молодые, холостые парни, но вернулись-то они домой вчистую по тяжелому ранению: у кого с рукой не в порядке, у другого с ногой неладно. Пока что эта категория демобилизованных и ходила в женихах.
Немногочисленные, а потому разборчивые, женихи не любили шумиху, на свадьбы, тем более шумные, не расщедривались и были до крайности привередливы. В шутку или всерьез они твердили: «По нынешним временам надо жениться так, чтобы было кругом на букву «К» — корова, картошка, кабан, конюшня, колодец, кровать железная, квартира теплая, ну и чтобы Катюшей звали жену, Клаша, Калерия тоже пойдут, не откажемся и от Пульхерии, если все остальное непременно будет на «К».